Так или иначе, я сидел, пытался крутить мяч на пальце и смотрел мыльную оперу, к тому же начиненную рекламными роликами – особенно во второй половине, когда мыльные оперы нагружают рекламой, так как думают, что ты уже втянулся, загипнотизировался и просидишь лишние ролики, – и в конце каждой паузы появлялся логотип сериала в виде снятой из космоса вращающейся планеты и голос дневного диктора CBS объявлял: «Вы смотрите „Как вращается мир“», – в тот конкретный день как будто выразительнее и выразительнее – «Вы смотрите „Как вращается мир“», – пока тон не показался почти изумленным – «Вы смотрите „Как вращается мир“», – пока меня вдруг не поразила голая реальность его слов. Я имею в виду не какую-нибудь ироничную метафору в стиле гуманитариев, а буквально то, что он говорил, простой поверхностный смысл. Не знаю, сколько раз в том году слышал эту фразу, глядя «Как вращается мир», но вдруг осознал, что диктор снова и снова твердит то, что я буквально делаю. Мало того, еще я осознал, что мне подобное твердили тысячу раз – как я уже сказал, объявление диктора следовало после каждой рекламной паузы каждого отрывка сериала, – а я даже близко не осознавал буквальной реальности того, что делаю. Должен добавить, в этот момент осознания я не двойничал. Это другое. Как будто диктор CBS обращался прямо ко мне, тормошил меня за руку или за ногу, пробуждая ото сна: «Вы смотрите „Как вращается мир“». Трудно объяснить. Меня зацепил даже не очевидный каламбур. А что-то буквальное, отчего его было еще труднее разглядеть. И все это меня накрыло. Не могло быть конкретнее, даже если бы ведущий прямо сказал: «Ты сидишь на старом желтом диване в общежитии, крутишь черно-белый футбольный мяч и смотришь „Как вращается мир“, даже не признаваясь перед собой в том, что делаешь». Вот что меня поразило. Это уже не безответственность или охламонство – меня будто вообще не было. Правда в том, что очевидный каламбур «Вы смотрите, как вращается мир» я заметил только через три дня – почти ужасающий прикол сериала о пассивной трате времени, когда сидишь и смотришь какой-то хлам в паршивом качестве, потому что даже с вешалкой сигнал не очень, а все это время в мире творятся реальные штуки, люди с направлением и инициативой делают свои дела эффективно и без прикрас, – в смысле, только утром четверга меня вдруг накрыло второе значение, пока я принимал душ перед тем, как одеться и отправиться на – по крайней мере, как я осознанно планировал, – подготовку к итоговому экзамену по американской политической мысли. Пожалуй, возможно, это одна из причин, почему я так погрузился в мысли, что перепутал корпуса. Впрочем, в то время, во второй половине понедельника, меня накрыло только повторение простого факта, того, что я делал, – то есть, конечно, ничего, просто развалился, будто без костей в теле, не вникая даже в поверхностную реальность того, как Виктор отрицает перед Жанетт отцовство (хоть у сына Жанетт то же чрезвычайно редкое заболевание крови, из-за которого Виктор весь семестр попадал в больницу. В каком-то смысле Виктор мог даже «верить» в свои отрицания, помню, думал я, таким он казался человеком), между коленей.
