Прежде Маргарита была в высшей степени ленива и беспечна; ничто не могло вывести ее из присущего ей величественного равнодушия; казалось, она боялась утомить себя даже улыбкой; теперь же она стала подвижной и шумной и даже, оставаясь одна, предавалась порывам радости, выражавшимся в криках и громком топанье, на которые ее соседи уже не раз жаловались. Когда Маргарита поджидала Луи де Фонтаньё, облокотясь на подоконник, она скрашивала скуку ожидания пением, напоминая в эту минуту птицу на краю своего гнезда; увидев, как он появляется из-за поворота улицы, она впадала в исступленный восторг, проявления которого, лишенные всякого стыда перед людьми, заставляли оборачиваться прохожих.
Наконец — и это был признак, более всего тревоживший ее друзей, — становясь столь радостной, она становилась при этом нелюдимой. Все мужчины, за исключением ее любовника, стали ей скучны, и она дала им это понять; а поскольку они не решались в это поверить, то она без всякого стеснения закрыла перед ними свою дверь; и вот Маргарита — душа и свет всех застолий, жемчужина всех кружков небольшого сообщества шатодёнских кутил, приобрела, к их общему возмущению, манеры поведения, присущие кармелиткам.
Каждый высказывался по поводу этого перевоплощения; как правило, его приписывали ревности Луи де Фонтаньё, и, хотя Маргарита сменила комнату в доме г-на Бертрана на прелестную квартирку на улице Кармелитов, хотя молодой человек щедро выдавал своей любовнице деньги из своей части выигрыша, полученного им в компании с г-ном де Монгла, многие позволяли себе сетовать на участь несчастной жертвы.
Сама же несчастная жертва хохотала как безумная, когда до нее доходили слухи о таких сетованиях; но недалеко уже было то время, когда ей суждено было находить их не такими уж безосновательными.
Через два месяца после только что рассказанных нами событий город Шатодён вновь обрел тот кладбищенский облик, каким он отличался в старые добрые времена.
Благородные семейства воспользовались отсутствием предводителя шатодёнского клуба, чтобы пробить брешь в этом последнем оплоте, обвиняемом в стремлении развратить молодежь.
Многие родители попробовали вернуть в отчий дом своих заблудших овечек — кто нежными упреками, а кто и приманкой богатого обзаведения; другие, более ловкие, проникли в крепость, намереваясь усилить слой мирных и умеренных людей, до этого пребывавших там в меньшинстве.
Большая зеленая зала клуба, со времен его создания ставшая предметом споров между курильщиками и теми, кого насмешливо называли париками, бесповоротно осталась за этими последними, установившими в ней строгую благопристойность, играя в вист по два су за фишку.
Тем самым был нанесен страшный удар по неугомонной части шатодёнского клуба; бедные молодые люди, лишенные права собираться вместе, понемногу утратили завоеванные ими напускные привычки, мало-помалу стали возвращаться к домашним очагам, безропотно танцевать на общественных балах, превращаться в знатоков сельского хозяйства и обедать за отеческим столом, чем они столь долго пренебрегали.
Несмотря на все свое желание, г-ну де Монгла не удалось остановить этот разгром; ему не хватало денег, которые позволяли г-ну д’Эскоману служить примером и поддерживать общее воодушевление. Не было больше ни безумных ночей, ни веселых застолий, ни диких забав; конюшни опустели, экипажи пришли в негодность, горожане стали разгуливать прямо по мостовым, ничто не отвлекало более благочестивых верующих от их молитв, и мостовые снова заросли травой, а физиономия старого шевалье, развлечения которого свелись к тем, какие он получал подле г-жи Бертран, вытянулась невероятным образом.
Шевалье стал находить, что у г-на д’Эскомана были свои хорошие стороны и что он, Монгла, проявил чрезмерную суровость, мстя любовнику Маргариты.
И вдруг пронесся слух, что маркиз вернулся.
Но новость эта произвела в городе не слишком сильное впечатление.
В области человеческих отношений всякая звезда, ставшая невидимой, это угасшая звезда. Господин д’Эскоман наскучил и своим друзьям, и своим недругам; он утратил свое безоговорочное влияние на друзей, опасавшихся его придирок и сносивших его насмешки; он утратил блеск необычайной эксцентричности, заставлявший недругов проявлять снисходительность к его порокам и выходкам, которые осуждала их благопристойность.
Поговаривали, что вернуться в Шатодён его заставили денежные затруднения, что г-жа д’Эскоман соизволила, наконец, заметить беспорядочные траты, характерные для управления ее имуществом; что переписки оказалось недостаточно, чтобы преодолеть сопротивление, оказываемое ею все возраставшему числу долгов, и прочее.
И в этих слухах было много правды.
