Едва только Маргарита давала малейшую передышку своим чувствам, мысли его прояснялись и он возвращался к своим дорогим мечтам и нежным видениям, их населяющим… Хотя, чтобы заполнить эти мечты, достаточно было лишь одного видения — образа женщины, которую он так неистово полюбил и которая, похищенная у его любви, должна была оставаться для него идеалом, то есть тем, чему он отдавал предпочтение перед всем на свете, — достаточно было образа Эммы. К тому же Эмма из его мечтаний была вовсе не та Эмма, что он видел так недолго: эта была еще прекраснее и соблазнительнее, чем та! И подле нее он отдавался чистым и возвышенным наслаждениям, которых душа его жаждала тем сильнее, чем обыденнее и грубее были пресыщавшие его страсти. Конечно же, ему следовало спуститься с небес на землю, перейти от нектара к крепкому вину, покинуть сильфа, чтобы вновь обрести бедную Маргариту. Но ему приходилось сравнивать, а сравнение, естественно, шло ей во вред. Да и какая женщина может бороться с призраком, созданным воображением ее любовника!
В самом начале их связи Луи де Фонтаньё совершал подобного рода душевные измены своей новой любовнице лишь изредка и с большими перерывами; он сам избегал таких мыслей, поскольку полагал, что они способны напрасно тревожить его покой. Вступив в эту неприятную связь, он полагал себя навсегда разлученным с г-жой д’Эскоман; но мало-помалу, по только что упомянутым нами причинам, приступы уныния у него становились все чаще, и в конце концов эта мечтательность приняла хронический характер.
И тогда его желания становились все неистовее; препятствия, отдалявшие его от Эммы, не казались ему столь уж непреодолимыми; Маргарита, самое главное из этих препятствий, казалась ему постылой; он сожалел о том дне, когда встретил ее на своем пути, и проклинал свою собственную слабость.
Так что среди золота и шелка, из которых, по словам г-на де Монгла, рука доступной страсти должна была ткать их дни, появились и суровые нити.
Луи де Фонтаньё становился все более угрюмым и мрачным, избегал знакомых и даже самого старика-шевалье; он искал уединения, в котором только и можно было приблизиться к женщине, снова занимавшей все его думы, и мысленно разговаривать с ней. Почти все вечера он проводил на берегу реки Луар, где целыми часами следил за водой, бегущей по камням и разбивающейся водопадами об их неровности, и прислушивался к вызванному ветром однообразному шелесту листвы осин. Но во время этих размышлений видел ли он то, на что смотрел, слышал ли то, к чему прислушивался? Позволительно выразить сомнение в этом, ибо уже столько раз добрые горожане прерывали свою прогулку, наблюдая за этим странным занятием — если только мечтания можно считать занятием — секретаря господина супрефекта, но молодой человек не удостаивал любопытствующих даже взглядом.
Шатодёнская хроника утверждала, будто он слегка помешался. Возможно, эта самая хроника и была бы более снисходительна в своих суждениях, если бы моральный недуг, который поразил Луи де Фонтаньё, не давал очевидных доказательств того, что он может стать заразным.
С тех пор как Маргарита Жели перешла от маркиза д’Эскомана к Луи де Фонтаньё, ее невозможно было узнать.
Маргарита была несколько близорукой в умственном отношении; бесконечные душевные тонкости были для нее то же, что мельчайшие живые существа для человека, пьющего воду: они были для нее слишком незаметны, чтобы она о них задумывалась; ее плебейская натура осталась нетронутой; у нее не было времени расходовать себя на исследование подобных мелочей и ребяческое распределение их по разрядам.
Любовь не была для нее той утонченностью чувств, которой праздность деликатных людей дала это имя; для нее любовь определялась по открытым и бурным проявлениям, составляющим ее сущность; более она ничего и нигде не искала.
Здоровая, сияющая красота Маргариты, казалось, расцвела, с тех пор как девушка стала принадлежать Луи де Фонтаньё; мы сказали бы, что она проявляла себя глубоко признательной ему за это, если только такая признательность не была расчетом, но в то время никакой расчет еще не входил в любовь Маргариты. Она любила с такой нежностью, чувственной быть может, но сильной и бескорыстной, какую мы находим в природе и какая по сути своей представляет страсть.
Со своей стороны, Луи де Фонтаньё был слишком деликатен, чтобы причинять напрасные огорчения Маргарите; он скрывал от нее, как только мог, истинное состояние своей души, приписывая посторонним причинам угнетенное состояние своего духа.
Поэтому Маргарита чрезвычайно легко обманывалась в том, какое место она занимает в жизни молодого человека, и, несмотря на охлаждение время от времени их любовных отношений, она долгое время считала себя любимейшей и счастливейшей из всех женщин.
И это счастье, которое она не испытала в своей предшествующей любовной связи, произвело в ее характере перемены, изумившие весь город.
