– Вы сможете пройти несколько метров?
Пьеро бросил на него гневный взгляд. Скорее всего, это не составило бы для него труда. Но с какой стати ему любезничать с теми, кто считал его террористом, да еще и подстрелил?
– Нет!
Хартланд без лишних слов скрылся в здании. Его коллега следил за каждым движением Манцано. Впрочем, двигаться особого желания не было. Руки были скованы за спиной, нога адски болела.
Вернулся Хартланд с креслом-каталкой.
– Садитесь.
Пьеро неохотно послушался. Хартланд покатил его внутрь. Его спутник не отходил ни на шаг.
Как только они оказались внутри, его обдало запахом. Хоть здесь было не намного теплее, чем снаружи, в воздухе стоял запах сырости, гнили и фекалий вперемешку с дезинфицирующим средством. В холле царило оживление. Люди, явно не санитары, катили койки с пациентами. В суматохе Манцано угадал общее движение к выходу. Он оглянулся и заметил, как очередную каталку вытолкнули наружу.
Хартланд покатил его по коридору, заставленному койками, на которых лежали больные и раненые: кто-то молча, другие стонали и скулили. Возле некоторых стояли люди, скорее всего родственники. Здесь было уже теплее, но все равно далеко от нормальной температуры. Кроме того человека в белом, Манцано не заметил никого из врачей или санитаров.
Наконец они подошли к двери с табличкой «Амбулатория». В отделении были заняты все стулья. Хартланд достал удостоверение и показал медсестре.
– Пулевое ранение, – пояснил он.
Пьеро не очень хорошо владел немецким, но достаточно, чтобы понять их разговор. Два семестра в Берлине, год с подругой из Германии и годы поисков – не совсем легальных – по системам немецких предприятий оказались не напрасными.
– Нам нужен врач, немедленно.
На медсестру это не произвело никакого впечатления.
– Вы сами видите, что здесь творится. Я говорю людям, что мы не можем их принять. Больницу давно следовало эвакуировать. И что, думаете, кто-нибудь меня слушает? Вы меня послушаете?
– Послушайте меня, – стоял на своем Хартланд. – Нам нужен врач, сейчас же. Мне заявить о национальных интересах, чтобы вы кого-нибудь привели?
Женщина вздохнула и скрылась за дверью.
В приемном отделении было не меньше пятидесяти человек. Какая-то женщина пыталась успокоить плачущего ребенка. Пожилой мужчина на стуле привалился к своей жене; лицо его было белым, веки дрожали. Она непрерывно что-то нашептывала ему, гладила по щеке. Другая женщина практически лежала на стуле, запрокинув голову: восковая кожа, рука висит на груди; в том месте, где должна быть кисть, ком окровавленного бинта. Манцано заставил себя отвести взгляд и уставился в стену. Но желудок успокоить не удалось. Он закрыл глаза и попытался подумать о чем-нибудь приятном.
– Что это значит? Кем вы себя возомнили?
К ним вернулась медсестра. С ней пришел мужчина лет сорока, со всеми присущими врачу атрибутами, только халат был уже не таким белым. Под глазами у него темнели круги, лицо покрывала щетина. Он заспорил с Хартландом.
– Чрезвычайная ситуация, – объяснял тот. – Необходимо принять без очереди.
– И почему, позвольте узнать?
Хартланд протянул ему удостоверение.
– Потому что этот человек, возможно, причастен к ситуации, в которой мы все оказались.
Манцано не поверил своим ушам. Этот полоумный при всех выставлял его козлом отпущения!
– Тем более нет причин ему помогать, – фыркнул врач.
– Гиппократ вами гордился бы, – заметил Хартланд. – Возможно, этот пациент поможет нам решить проблему. Но вряд ли у него это получится с заражением крови.
Врач что-то неразборчиво проворчал, а затем сказал:
– Идемте за мной.
Он провел их в небольшую процедурную и показал на кушетку.
– А это еще что? – спросил он, когда увидел наручники. – Снимите. Не могу же я лечить его в таком виде.
Хартланд снял наручники и убрал в карман.
Врач разрезал повязку, наложенную Хартландом, затем штанину. Осмотрел рану, потрогал – осторожно, однако Манцано вскрикнул от боли.
– Не так уж и страшно, – заключил врач. – Но есть одна проблема. У нас закончилась анестезия. Может…
– Продолжайте, – оборвал его Хартланд.
– Я продезинфицирую, – предупредил врач.
Он промокнул кусок бинта в какой-то жидкости и приложил к ране. Манцано застонал.
– Кошмар какой-то, – ворчал врач. – Чувствую себя как в Тридцатилетнюю войну, когда человека поили шнапсом, прежде чем отрезать ногу.
Манцано закрыл глаза. Больше всего ему сейчас хотелось потерять сознание, но организм оказался предательски крепок.
– Готовы? – спросил врач.
Манцано втянул в себя воздух и ответил по-английски:
– Вытаскивайте.
– Тогда начнем. Сожмите зубы. Или лучше вот, – он дал Манцано кусок материи. – Зажмите в зубах.
Врач промокнул бинт дезинфицирующим средством и протер им длинный пинцет.
– Стерилизовать инструменты нет возможности, – пояснил он.
Раскаленное жало впилось Манцано в бедро и заворочалось в плоти. Пьеро услышал нечеловеческий звук, протяжный, исходящий из самых глубин, придушенный рев. Только когда в легких иссяк воздух, он понял, что сам же издает этот рык. Стал задыхаться, попытался вскочить, но Хартланд с напарником придавили его к кушетке.
