— Знать, — произнесла Таня и поднялась с пола. Схватилась за голову, которая кружилась от пережитого волнения. Адреналин все еще жег вены, и Таню немного потряхивало. Она вдруг почувствовала ярость, в которую превратился страх. и жгучий стыд за него. — Знаешь, что? Да пошла ты к черту! Да-да! К черту тебя и твой сумасшедший мир!
Росси, казалось, обиделась. Села внизу, на полу, в темноте, и что-то крутила в руках, только и было слышно нервное шуршание. Конечно, она ни слова не поняла из разъяренного Таниного шипения, но ее страх и злость почувствовала сполна. И ведь не потрудилась сгладить ситуацию, в конце концов, могла бы прямо на месте сказать: “Ха-ха, это ж тетушка Аррон. Привет, старая ящерица”. Или что-то вроде того. Но не сказала, а подогрела ужас Тани, которая никого крупнее игуаны в жизни не видела и представить-то по-настоящему не могла. И теперь Таня мечтала, когда же этот треклятый бал пройдет, чтобы Росси наконец ушла и избавила ее от напряжения, разлившегося по комнатке.
Не зная, чем себя занять, она подошла к окну. Главная аллея, на которую выходило одно-единственное окно Таниной спальни, была освещена сотней маленьких огоньков. Она обвивала петлей фонтан с движущимися фигурами рыб, и упиралась в широкое крыльцо. На крыльце стояли два человека. С высоты четвертого этажа Таня разглядела Амина и его обтянутый белым камзолом живот, пышное гнездо волос на голове Виталины и подол ее шикарного платья, растекшийся черной лужей вокруг девушки. А к крыльцу тянулась вереница машин.
Красавцы-автомобили с элегантными гладкими бортами и удлиненным носом живо напомнили Тане Линкольн Континенталь, самый первый, легендарный, 1939 года выпуска. Ее отец, Григорий, Гриша-мастер, как-то выточил такой из дерева. Он зажимал брусок в некрасивых, но ловких пальцах, и раз за разом проводил стамеской по податливому дереву: вших-вших-вших. Таня сидела рядом, за столом, подперев подбородок кулачками. Старая лампа с облезлым крашеным абажуром бросала на руки Гриши-мастера круг яркого желтого света, и оттого вся комната казалась погруженной в особо густую темноту, хоть пальцами греби. Рядом, справа от отца, стоял приемник, еще дедушкин, серо-черный, с непонятными обозначениями “ДВ” и “СВ”, с названиями городов (“А Таллин, папа, это какой-то волшебный город?” - “Волшебный, заяц, еще какой”) и красной полосой, которая ползала туда-сюда по шкале и выхватывала из воздуха далекие голоса. И голоса эти бурчали, передавали новости, рассказывали истории, иногда сменялись классическими выступлениями Райкина, Жванецкого и Карцева. Убаюкивали. Глаза Танюши закрывались, она начинала клевать носом.
— Иди-ка спать, заяц, — говорил мягко отец.
— А ты?
— А я еще построгаю. Машинка наружу просится.
Ох, видел бы отец эти автомобили! Они будто вышли из-под его рук, гладкие, аккуратные, с блестящими, словно от лака, боками. На носах фигурки, отсюда, с высоты, не разобрать какие, а сзади, там, где должно быть запасное колесо, большой бак, забранный резными решетками. Перед машинами ползли клинышки желтого света фар, преломлялись в струях фонтана, взбирались по лестнице, покрытой ковром. Машина останавливалась, дверь распахивалась, и из нее выбиралась дама в блестящем, струящемся или пышном платье. За ней следовал мужчина в костюме с длинным сюртуком. Хозяин начинал двигаться, подавался навстречу, раскидывал пухлые руки в сердечном приветствии, горячо жал локоть протянутой руки и приглашал пройти в дом. Даже Виталина вежливо шевелилась, пожимала плечиками или качала головой. Впрочем, это все, что могли дождаться от нее гости. Улыбалась ли она, с высоты было не видно, но Таня ясно представляла, каким каменным оставалось ее надменное лицо.
А потом поток гостей прекратился, хозяева вернулись в дом, и на крыльце остались только лакеи. Вечер тянулся, густой, теплый и тревожный. Он был наполнен далекими звуками музыки, шагами прислуги за дверью, голосами гостей, которые вышли во двор прогуляться по саду и подышать воздухом. Таня лежала на кровати, раскинув руки, и по привычке смотрела в опостылевший потолок. После того, как истерика сошла на нет, между ними с Росси повисло напряжение, и может, Таня бы справилась с ним, будь в ее распоряжении хотя бы тысяча слов, знакомых обеим. Но их не было. Зря она накричала на свою помощницу, но видел бог, в башню лез дракон, который умел говорить! После такого не то, что кричать будешь, со здравомыслием распрощаешься.
Размышления пришлось отложить на потом, потому что в дверь постучали. Росси вскинула голову и прислушалась к словам, доносящимся из коридора.
— Что там? — нетерпеливо спросила Таня.
— Эм… Господин Амин хочет вас видеть. О, Великая Матерь, вы ж не понимаете. Амин, живот, борода. Видеть, — она ткнула себя пальцами в глаза. Насупленное выражение без следа пропало с ее лица, сменившись обеспокоенностью. Росси с легкостью забыла обиды, стоило появиться делам поважнее, ее яркая эмоциональность заставляла ее быстро вспыхивать, как сухие дрова, но так же легко успокаиваться.
