— Да, вотъ что, — засмялась она, — можетъ быть. Да, пожалуй, если хотите.
— Но, Эстелла, выслушайте меня. — Я чувствую себя несчастнымъ оттого, что вы любезны съ человкомъ, котораго вс такъ презираютъ. Вы знаете, что Друмля презираютъ?
— Ну?
— Вы знаете, что онъ такъ же безобразенъ душой, какъ и наружностью. Глупый, злобный, низкій, тупой малый!
— Ну?
— Вы знаете, что ему нечмъ похвалиться, кром мошны и нелпаго свитка тупоголовыхъ предковъ, — вы вдь это знаете?
— Ну? — повторила она опять и всякій разъ все шире раскрывая свои красивые глаза.
Чтобы заставить ее дать другой отвтъ, я самъ сказалъ:
— Ну! вотъ оттого-то я и несчастенъ.
— Пипъ, — отвчала Эстелла, — не говорите глупостей. Другимъ это можетъ быть непріятно, и я, можетъ быть, длаю это нарочно. Но васъ это не касается. Не стоитъ объ этомъ и толковать.
— Нтъ, касается; я не могу перенести, чтобы люди говорили: она отличаетъ болвана, самаго недостойнаго изъ всхъ.
— А я могу это перенести, — сказала Эстелла.
— О! не будьте такъ горды, Эстелла, и такъ неумолимы.
— Зоветъ меня гордой и неумолимой, а только что упрекалъ за то, что я любезна къ болвану! — развела руками Эсгелла.
— Конечно, вы любезны съ нимъ, — проговорилъ я торопливо:- я видлъ, вы сегодня такъ глядли и такъ улыбались ему, какъ никогда не глядите и не улыбаетесь… мн.
— Вы, значитъ, желали бы, — сказала Эстелла, бросая на меня серьезный, если не сердитый взглядъ, — чтобы я обманывала и васъ?
— Значитъ, вы обманываете его, Эстелла?
— Да, и многихъ другихъ — всхъ, кром васъ. Но вотъ и м-съ Брандли. Больше я вамъ ничего не скажу.
И теперь, посл того, какъ я разсказалъ о томъ, что терзало мое сердце и часто заставляло его болть и болть, я перехожу къ тому, что готовилось для меня съ того времени, когда я еще не зналъ, что существуетъ на свт Эстелла; то было время, когда ея младенческій мозгъ подвергался первымъ искаженіямъ подъ губительными руками миссъ Гавишамъ.
Мн исполнилось двадцать три года. Я ни слова больше не услышалъ о томъ, что могло бы просвтить меня на счетъ моей блестящей будущности. Уже больше года, какъ Гербертъ и я разстались съ гостиницей Барнарда и жили въ другомъ мст, въ Лондон; мсто это называлось Темилъ. Передъ нашими окнами протекала рка. Занятія мои съ м-ромъ Покетъ были уже покончены, но мы продолжали быть друзьями. Не смотря на мою неспособность заняться какимъ-нибудь дломъ, — которая, надюсь, происходила только отъ безпечнаго и безпорядочнаго употребленія моихъ доходовъ, — я любилъ читать и аккуратно, нсколько часовъ въ день, посвящалъ чтенію. Дла Герберта процвтали, а во всемъ остальномъ не произошло никакой особенной перемны.
Гербертъ ухалъ по длу въ Марсель во Францію. Я былъ одинъ и скучалъ. Въ уныніи и тревог, постоянно надясь, что наступающій день расчиститъ мой путь, и постоянно разочарованный, я тосковалъ по моему веселому и словоохотливому товарищу.
Погода стояла ужасная: бурная и дождливая; дождливая и бурная; а на улицахъ грязь, грязь, грязь по колно. День за днемъ обширное, густое покрывало надвигалось надъ Лондономъ съ востока, и такъ и не расходилось, точно тамъ скопилась цлая вчность облаковъ и втра. Такъ неистовы были порывы вихря, что въ город съ высокихъ зданій срывало крыши, а въ деревняхъ деревья вырывались съ корнями, и отрывались крылья втряныхъ мельницъ; съ береговъ моря доходили мрачные разсказы о кораблекрушеніяхъ и смерти. Сильные ливни сопровождали порывы втра; тотъ день, о которомъ я хочу разсказать, былъ самый плохой изъ всхъ.
Теперь то мсто, гд мы жили, гораздо лучше устроено, а тогда это была настоящая пустыня и вовсе не защищено со стороны рки. Мы жили въ верхнемъ этаж послдняго дома улицы, и втеръ, налетая съ рки, потрясалъ домъ до основанія, точно пушечные залпы или морской прибой. Когда дождь ударялъ въ окна, я взглядывалъ на нихъ и воображалъ, что нахожусь на маяк, среди бушующаго моря. По временамъ дымъ вырывался изъ печки въ комнату и обратно, точно онъ не могъ ршиться выйти на улицу въ такую ночь; и, когда я отворилъ дверь и выглянулъ на лстницу, то оказалось, что фонарь, освщавшій ее, потухъ, а когда я, прикрывъ руками глаза, выглядывалъ въ темныя окна (открыть ихъ, хотя бы на минуту нельзя было и думать въ такой втеръ и дождь), я видлъ, что лампы во двор тоже были задуты, и что фонари на мостахъ и на набережной сотрясались подъ страшнымъ напоромъ втра.
