Мы бѣжали со всѣхъ ногъ, такъ что разспрашивать было неудобно, и остановились только, когда вбѣжали въ кухню. Она была полна народу; вся деревня сбѣжалась; кто вошелъ въ домъ, кто остался на дворѣ; былъ здѣсь также и докторъ, и самъ Джо, а около нихъ на полу нѣсколько женщинъ посреди кухни. Праздные зрители посторонились, когда я вошелъ, и на полу я увидѣлъ сестру, лежавшую безъ движенія. Она свалилась отъ страшнаго удара въ затылокъ, нанесеннаго неизвѣстной рукой, въ то время, какъ она стояла лицомъ къ печкѣ: ей не суждено было больше свирѣпствовать на этомъ свѣтѣ.
Джо пробылъ въ кабачкѣ «Трехъ веселыхъ лодочниковъ» отъ восьми часовъ съ четвертью до девяти три четверти. Когда онъ вернулся домой въ десять часовъ безъ пяти минутъ, то нашелъ сестру уже на полу безъ движенія; онъ страшно испугался и сталъ звать на помощь. Въ домѣ ничего не было унесено, но возлѣ сестры на полу лежали ножные кандалы, которые были распилены. Джо, осмотрѣлъ кандалы опытнымъ глазомъ кузнеца и объявилъ, что они распилены уже давно. Сосѣди думали, что сюда заходилъ каторжникъ, но другіе соглашались съ мнѣніемъ Джо. Трудно было сказать, въ какое именно время эти кандалы оставили тюрьму, которой несомнѣнно когда-то принадлежали, но было ясно, что эти кандалы не были на ногахъ убѣжавшихъ наканунѣ каторжниковъ. Кромѣ того, одинъ изъ нихъ уже былъ пойманъ, и кандалы на немъ были цѣлы.
Зная то, что я зналъ, я вывелъ свое собственное заключеніе. Я думалъ, что это кандалы моего каторжника; я видѣлъ и слышалъ, какъ онъ распиливалъ ихъ на болотѣ; но я ни минуты не винилъ его въ томъ, что случилось съ сестрой. Я былъ увѣренъ, что другіе завладѣли ими и воспользовались для такого жестокаго дѣла. Это сдѣлалъ или Орликъ, или тотъ неизвѣстный человѣкъ, который показывалъ мнѣ пилу въ кабакѣ.
Что касается Орлика, то онъ ушелъ въ городъ, пробылъ тамъ весь вечеръ, его видѣли въ разныхъ мѣстахъ разные люди, и онъ вернулся домой вмѣстѣ со мной и съ м-ромъ Уопслемъ. Противъ него не было уликъ, кромѣ ссоры; но сестра десять тысячъ разъ ссорилась съ нимъ и со всѣми окружающими. Что касается незнакомаго человѣка, то онъ могъ прійти за своими деньгами, сестра готова была ихъ ему возвратить, а потому ссориться имъ было не зачѣмъ. Кромѣ того, никакой ссоры и не было; нападающій подкрался такъ тихо и неожиданно, что она упала навзничь, не успѣвъ оглянуться.
Ужасно было думать, что я, хотя и ненамѣренно, доставилъ оружіе для удара; я не могъ объ этомъ не думать. Я невыразимо страдалъ, въ сотый разъ перебирая въ умѣ, долженъ ли я наконецъ нарушить эту мучительную тайну моего дѣтства и разсказать Джо, какъ было дѣло. Но тайна такъ сжилась со мной, что стала какъ бы частью меня самого, и я не могъ никому открыть ее. Кромѣ страха, что Джо разлюбитъ меня, если повѣритъ моимъ словамъ, я боялся также, что онъ не повѣритъ мнѣ и сочтетъ ихъ за такую же выдумку, какъ и разсказъ о баснословныхъ собакахъ и телячьихъ котлетахъ.
Констебли и полицейскіе изъ Боу-Стрита въ Лондонѣ провели у насъ одну тли двѣ недѣли и продѣлывали все то, что, какъ я слышалъ и читалъ, эти власти дѣлаютъ въ подобныхъ случаяхъ. Но преступникъ не былъ открытъ.
Прошло не мало времени послѣ того, какъ полицейскія власти удалились, а сестра все лежала въ постели, тяжко страдая. Зрѣніе ея пострадало, а также слухъ и память; а говорить она стала совсѣмъ неразборчиво. Когда наконецъ она поправилась настолько, что мы могли свести ее внизъ, то приходилось постоянно держать около нея мою грифельную доску, чтобы она могла писать то, чего не могла выговорить. Такъ какъ (не говоря уже о дурномъ почеркѣ) она совсѣмъ не признавала орѳографіи, а Джо былъ не мастеръ читать, то между ними возникали постоянныя недоразѵмѣнія, и меня часто призывали, чтобы ихъ разрѣшить. Путать телятину съ лѣкарствомъ, или чай съ Джо — было невиннѣйшимъ изъ моихъ собственныхъ промаховъ.
Какъ бы то ни было, но характеръ ея очень исправился за время болѣзни, и она стала очень терпѣлива. Мы долго не могли найти для нея хорошую сидѣлку, пока неожиданное обстоятельство не выручило насъ. Внучатная тетушка м-ра Уопсля разсталась наконецъ съ укоренившеюся въ ней привычкою жить, и Бидди стала однимъ изъ нашихъ домочадцевъ.
