Это артиллерійское орудіе помѣщалось въ отдѣльной крѣпости, построенной изъ дранокъ. Его защищалъ отъ непогоды хитроумный навѣсъ изъ брезента, въ формѣ дождевого зонтика.
— А позади дома, — продолжалъ Уэммикъ, — у меня имѣется поросенокъ и нѣсколько куръ и кроликовъ; есть у меня также и парничекъ, гдѣ я сажаю огурцы, и вы увидите за ужиномъ, какой я могу смастерить салатъ. Такъ-то, сэръ, — прибавилъ Уэммикъ, хотя и улыбаясь, но совершенно серьезно, — представимъ себѣ, что крѣпость попадетъ въ осадное положеніе, она продержалась бы чертовски долго при такомъ запасѣ провіанта.
Послѣ того онъ повелъ меня къ бесѣдкѣ, находившейся на разстояніи всего лишь нѣсколькихъ саженей, но къ которой вела такая хитроумная сѣть дорожекъ, что мы шли къ ней довольно долго; и въ этомъ убѣжищѣ насъ уже ждали стаканы съ пуншемъ.
— Я свой собственный инженеръ, и свой собственный плотникъ, и свой собственный садовникъ, и свой собственный слуга, словомъ, я на всѣ руки, — сказалъ Уэммикъ въ отвѣтъ на мои комплименты. — Что жъ работа всегда хороша и полезна, она снимаетъ съ меня плѣсень и нравится престарѣлому родителю. Вы ничего не имѣете противъ того, чтобы я теперь же представилъ васъ престарѣлому родителю? Это не выбьетъ васъ изъ колеи?
Я выразилъ готовность, и мы пошли въ замокъ. Тамъ мы нашли у огня очень стараго человѣка въ фланелевомъ сюртукѣ; чистенькій, веселый, онъ сидѣлъ въ удобномъ креслѣ. Но къ сожалѣнію онъ былъ совсѣмъ глухъ.
— Ну, что, престарѣлый родитель, — сказалъ Уэммикъ, потрясая ему руку ласково и весело, — какъ вы себя чувствуете?
— Хорошо, Джонъ, хорошо! — отвѣчалъ старикъ.
— Вотъ м-ръ Пипъ, престарѣлый родитель, и я желалъ бы, чтобы вы разслышали его имя. Кивните ему головой, м-ръ Пипъ, онъ это очень любитъ. Кивните нѣсколько разъ сряду.
— Прекрасныя владѣнія у моего сына, сэръ, не правда ли? — закричалъ старикъ, въ то время какъ я усердно кивалъ головой. — Это настоящая загородная дача, сэръ. Эту землю и великолѣпныя зданія, возведенныя на ней, слѣдовало бы поддержать, когда моего сына не станетъ, да, поддержать, чтобы народъ могъ ими пользоваться.
— Вы горды, какъ Пончъ, престарѣлый родитель, не правда ли? — сказалъ Уэммикъ, глядя на старика съ мягкимъ выраженіемъ на своемъ жолтомъ лицѣ.
Мы простились со старикомъ и пошли пить пуншъ въ бесѣдку, гдѣ Уэммикъ сообщилъ мнѣ, куря трубку, что онъ употребилъ иного лѣтъ на то, чтобы довести свои владѣнія до ихъ теперешняго совершенства.
— Надѣюсь, что м-ръ Джагерсъ тоже восхищается ими?
— Никогда не видѣлъ ихъ, — отвѣчалъ Уэммикъ. — Никогда не слышалъ. Никогда не видѣлъ престарѣлаго родителя. Никогда о немъ не слышалъ. Нѣтъ; контора — одно дѣло, а частная жизнь — другое. Когда я ухожу въ контору, я забываю про замокъ; а когда я возвращаюсь въ замокъ, я забываю про контору. И если вамъ не непріятно, я прошу васъ дѣлать тоже самое. Я не желаю, чтобы въ конторѣ знали о моемъ домѣ.
Конечно, я считалъ своимъ долгомъ исполнить его просьбу. Пуншъ былъ очень вкусенъ, и мы сидѣли и бесѣдовали до девяти часовъ.
— Время пушкѣ палить, — сказалъ Уэммикъ, откладывая въ сторону трубку:- это доставляетъ большое удовольствіе престарѣлому родителю.
Мы вернулись въ замокъ и нашли престарѣлаго родителя съ раскаленной кочергой въ рукахъ и съ глазами, полными ожиданія, въ виду предстоявшей великой ночной церемоніи. Уэммикъ стоялъ съ часами въ рукахъ до той минуты, какъ наступилъ моментъ итти на батарею, и тогда взялъ изъ рукъ престарѣлаго родителя накаленную до красна кочергу. Онъ взялъ ее и ушелъ, и вскорѣ пушечный выстрѣлъ прокатился съ такимъ грохотомъ, что крошечный, игрушечный домикъ содрогнулся, и чашки и блюдечки запрыгали на столѣ. Престарѣлый родитель, который чуть не выпалъ изъ кресла отъ сотрясенія, если бы не придержался за его ручки, въ восторгѣ закричалъ:
— Пушка выпалила! Я ее слышалъ!
И я закивалъ головой старому джентльмену такъ усердно, что у меня зарябило въ глазахъ.
Когда церемонія съ пушкой кончилась, Уэммикъ до самаго ужина показывалъ мнѣ собраніе рѣдкостей. Онѣ были большею частію преступнаго характера и заключали въ себѣ перо, которымъ былъ написанъ какой-то знаменитый подложный договоръ, двѣ или три замѣчательныхъ бритвы, нѣсколько прядей волосъ и нѣсколько рукописей, съ признаніями, написанными послѣ приговора до смертной казни; имъ м-ръ Уэммикъ придавалъ особенную цѣну, потому что, выражаясь его собственными словами, «каждое слово въ нихъ ложь, сэръ!»
Намъ прислуживала маленькая дѣвочка, которая днемъ присматривала за престарѣлымъ родителемъ.
Когда она подала намъ ужинъ, который оказался превосходнымъ, мостъ былъ спущенъ, и она перешла черезъ него и отправилась домой.
