— За кого же мнѣ выходить, — отвѣчала Эстелла съ улыбкой. — Неужели за человѣка, который скоро почувствуетъ (если только люди чувствуютъ эти вещи), что я нисколько его не люблю? Оставимъ это. Дѣло сдѣлано. Я довольна, и мужъ мой будетъ доволенъ. Что касается того, будто бы меня уговорили сдѣлать это, то, напротивъ того, миссъ Гавишамъ желала бы, чтобы я подождала еще и не выходила замужъ; но я устала отъ той жизни, какую веду, и жизнь эта мнѣ совсѣмъ не нравится, а потому я охотно перемѣню ее. Не говорите больше ничего. Мы никогда не поймемъ другъ друга.
— Но онъ ужасный, ужасный человѣкъ! — въ отчаяніи настаивалъ я.
— Не бойтесь, я не дамъ ему счастія, — сказала Эстелла. — Этого не будетъ! Полноте! Вотъ моя рука. Неужели мы такъ разстанемся, мой пылкій мальчикъ… или мужчина!
— О, Эстелла! — отвѣчалъ я, и горькія слезы закапали на ея руку, — несмотря на всѣ мои усилія, я не могъ удержать ихъ, — если бы я даже и оставался въ Англіи и удержалъ бы свое мѣсто въ обществѣ, могъ ли бы я примириться съ тѣмъ, чтобы видѣть васъ женою Друмля!
— Пустяки, пустяки. Все это пройдетъ.
— Никогда, Эстелла!
— Вы выкинете меня изъ своей головы черезъ недѣлю.
— Изъ моей головы! Вы часть моего существованія, часть меня самого. Вы были въ каждой строчкѣ, которую я когда-либо читалъ съ тѣхъ поръ, какъ сюда пришелъ, грубымъ, простымъ мальчикомъ, чье сердце вы уже и тогда поранили. Вы были въ каждомъ предметѣ, на который я смотрѣлъ: на парусахъ кораблей, на болотахъ, въ облакахъ, въ свѣтѣ и мракѣ, въ вѣтрѣ и въ лѣсахъ, на морѣ и на улицахъ. Вы были воплощеніемъ каждой граціозной фантазіи, какая зарождалась въ моемъ умѣ. Эстелла, до послѣдняго часа моей жизни вы останетесь частью моей души, частью того немногаго добра, которое во мнѣ есть, и частью зла. Но при нашей разлукѣ я соединяю васъ только съ добромъ и буду вѣренъ вамъ всегда, потому что вы сдѣлали мнѣ больше добра, чѣмъ зла, какъ ни тяжело мнѣ чувствуется въ настоящую минуту. О, Богъ да благословитъ васъ, Богъ да проститъ васъ!
Я изрекалъ эти отрывистыя рѣчи въ какомъ-то упоеніи своемъ горемъ. Слова мои изливались, какъ кровь изъ внутренней раны. Я прижалъ руку Эстеллы къ губамъ, и поспѣшно удалился. Но всегда потомъ помнилъ, — и вскорѣ затѣмъ имѣлъ на то немаловажную причину, — что въ то время, какъ Эстелла глядѣла на меня только съ недовѣрчивымъ удивленіемъ, мрачная фигура миссъ Гавишамъ съ рукой, прижатой къ сердцу, казалось какъ бы застывшей въ безмолвномъ выраженіи состраданія и раскаянія.
Кончено все, все кончено! Я такъ много потерялъ въ эту минуту моей жизни, что, когда я выходилъ изъ воротъ, дневной свѣтъ показался мнѣ темнѣе, чѣмъ онъ былъ, когда я въ нихъ входилъ. Нѣкоторое время я бродилъ по полямъ и боковымъ тропинкамъ, затѣмъ вышелъ на большую дорогу и пѣшкомъ пошелъ въ Лондонъ.
Было уже далеко за полночь, когда я перешелъ черезъ Лондонскій мостъ. Проходя по узкимъ переулкамъ, которые въ то время вели на западъ вдоль берега рѣки, я узналъ путь, по которому мнѣ ближе всего пройти къ себѣ домой. Меня не ждали раньше завтрашняго дня, но у меня былъ ключъ отъ входной двери, и если Гербертъ легъ спать, то я могъ лечь, не безпокоя его.
Такъ какъ мнѣ рѣдко приходилось такъ поздно проходить черезъ ворота и, такъ какъ я былъ весь въ грязи и очень утомленъ, то и не обидѣлся на то, что привратникъ оглядѣлъ меня съ большимъ вниманіемъ, когда пропускалъ сквозь ворота. Чтобы освѣжить его память, я назвалъ себя.
— Я не былъ вполнѣ увѣренъ, сэръ, но думалъ, что это вы. Вотъ записка, сэръ. Посыльный, который ее принесъ, проситъ васъ покорнѣйше прочитать ее при свѣтѣ моего фонаря.
Очень удивленный этой просьбой, я взялъ записку. Она была адресована Филиппу Пипъ, Эсквайру, и подъ адресомъ стояли слова: «Пожалуйста, прочитайте это здѣсь». Я распечаталъ записку, привратникъ поднесъ мнѣ свой фонарь, и я прочиталъ слова, написанныя почеркомъ Уэммика:
«Не ходите домой».
Прочитавъ эти слова, я повернулся спиной къ воротамъ и прошелъ въ сосѣднюю улицу; тамъ я нанявъ запоздалаго извозчика велѣлъ ему везти себя въ знакомую гостиницу. Я зналъ, что тамъ можно во всякій часъ ночи получить комнату. Какую мучительную ночь провелъ я! Какую тревожную, мрачную, долгую! Какія бы ночныя бредни и ночные шумы не тревожили меня, они не могли отвлечь меня отъ знаменательныхъ словъ: «не ходите домой». Незадолго передъ тѣмъ я прочиталъ въ газетахъ, что какой-то неизвѣстный джентльменъ прибылъ ночью въ этотъ самый меблиреванный домъ и легъ спать, и затѣмъ покончилъ съ собой, такъ что утромъ его нашли мертвымъ. Мнѣ пришло въ голову, что, вѣроятно, это случилось въ той комнатѣ, которую занималъ я, и, вставъ съ постели, я сталъ осматривать, нѣтъ ли въ ней слѣдовъ крови; затѣмъ отворилъ дверь въ коридоръ, чтобы успокоить себя видомъ отдаленной свѣчи, около которой, я зналъ, дремлетъ коридорный.
