Дискутировать об участии в этой истории лис, от которых белок тошнит, товарки не собираются, поэтому, послав лис к черту, белки сразу же переходят к бренным останкам миссис Хамильтон, в том смысле, какую пользу и выгоду можно из них извлечь. После длительных прений, всех «за» и «против» (посредством поднятия любой из не занятых орехами лап) белки приходят к решению: двустволку вместе с патронами оттащить в «утиль и сырье», а тушу миссис Хамильтон заготовить про запас на зиму в качестве провианта или бартерного обмена, на вес, с рыжими валютчицами из-за Ла-Манша, в коих целях зарыть труп под ближайшим кустом, к закапыванию приступить немедля, уложившись до рассвета.
Да, что говорить, это была самая роковая ночь, какая только случилась в нашем сквере, — при закопках покойной полегло большое количество молодых перспективных белок, так и оставшихся безымянными, которые споро, рука об руку, подкапывались под миссис Хамильтон — дабы ее бренное тело уходило под землю, — пока не были сами раздавлены непомерным, для живых существ их калибра, весом старушки. Несмотря на понесенные жертвы, к утру на обозримом пространстве от миссис Хамильтон ничего не осталось, только свежая взрыхленная земля на «беличьей» братской могиле, вскоре засаженной фиалками.
Я проснулась поздним полуднем, когда уже солнце сошло с зенита, и увидела на полу в прихожей свеженькое письмо. Волосы у меня встали дыбом, и я подумала: «Боже (подумала я), как это все-таки пошло, что миссис Хамильтон продолжает писать мне с того света». Но нет, послание было не от нее.
Геи коллективным письмом извещали меня, что ни за какие деньги не выдадут, что это я ее присандалила (ни фига себе! дожили!), и тогда миссис Хамильтон никто никогда не хватится, разве что безмозглая сучка Фифи, ну да черт с ней, труда не составит обвести ее вокруг пальца; но молчать они будут только в том случае, если я «сотру в порошок» трех «вшивых котов», якобы проживающих по моему адресу, которые методично гадят под их дверями.
Поскольку никаких котов у меня нет, и «стирать в порошок» мне решительно некого, а под их дверями действительно кто-то гадит, то с часу на час я жду ареста. Мой муж занял мешок сухарей у надравшихся на поминках белок, а также спиздил у них шерстяные носки, — которые бы они ни за что, даже и во хмелю, не отдали, — ведь в английских тюрьмах бывает промозгло и холодно. И то хорошо, что сейчас прохладное лето.
Пригорюнившись, я сижу с узелком на коленях на табуретке, вынесенной моим мужем к парадному входу.
К падшим здесь благосклонны. И соседи здороваются со мной, спрашивая с состраданием:
Вот так я все сижу с сухарями и думаю: «С какой стати геи укокошили миссис Хамильтон? В сущности, самую невиннейшую из старух, трехкратно стреляя ей в спину из пистолета. Вот тебе на — а если это были вовсе не геи, а кто-то другой, но
Соседи выносят вскладчину мне поесть. Мало ли, говорят, сколько еще придется сидеть, пока за тобой приедут. Кто-то тащит подушку и плед, кто-то журналы. А один милый сосед побежал в букинистический магазин и выгреб из «корзины-помойки» книгу. «Вот, — говорит, — посмотри, я судить не могу, но продавец сказал, что это по-русски». Книжка замусоленная и потрепанная — страницы вываливаются, обложки нет. «О’кей, — беру книгу. — Поскольку я здесь все равно наготове сижу, а правосудие меня еще не настигло…»
Всегда чего-нибудь ждешь. Лета, несчастья, удачи, праздника. Подозреваю, что и само время слагается из нашего ожидания. Мы — скорлупа с часовым механизмом, отмеряющим его течение. Без этого механизма время не смогло бы себя обнаружить, потому что исчезли бы его
