Блестящее одиночество полностью

Чинно сижу в пурпурном салоне, приняв позу растерянного уныния. «Когда моя мама скончалась, — трогая меня за плечо, говорит дальний кузен умирающей, которого вижу впервые, — я был совсем пацаном, вот таким (рукой он показывает от пола). Что понимал я тогда? Как реагировал? Теперь очень жалею. Стыдился сиротства, вы не поверите! Скрывал от ребят, врал, говорил, что мама уехала. В ту пору казалось, что ее ранняя смерть — позор, публичное унижение. Я так страдал, что даже настроился против матери и в мыслях иначе как „изменницей“ маму не называл». Кузен кладет вялую руку мне на коленку, несмело сжимает, как бы по-родственому в горе поддерживая. Облезлая с чешуи, задрипанная рыбешка с редкими меленькими зубами, готовая укусить, где полакомее. Я даже отодвигаюсь в конец дивана, на всякий пожарный случай. Ему, конечно, неловко, но он собирает волю в кулак и перекидывает заготовленные мостки: «Моя покойная мама святой памяти вашу очень любила. Ни в чем не отказывала. Жили мы скромно, самим порой не хватало, но ваша юная мать знала, что твердо может рассчитывать… И мама моя неизменно ей помогала, как бы трудно нам ни было…» — «Как? Дорогой кузен! — кричу я. — Помогала уже оттуда?!. Вот так дела!» — «Откуда оттуда?» — спрашивает кузен, моргая жиденькими ресницами. У меня состояние невесомости, как будто не мама, а я, со всем своим скарбом, потихонечку отплываю, равнодушно взирая на оставленный берег, по кромке которого мечется мамин кузен с побелевшими от злобы глазами. «Элементарная арифметика. Ведь ваша матушка умерла, когда вы были таким (я показываю от пола)? Но моя-то появилась на свет значительно позже, когда вы, кузен, полагаю, были подростком, вот в чем беда». Кузен продолжает хлопать ресницами, ловя рыбьим ртом, подернутым сизой слизью, перехваченное дыхание. «Да ладно, — примирительно говорю я, — не трудитесь высчитывать. Какая теперь разница? Вы прямо сейчас к ней поднимитесь, она и отдаст. Я позвоню, вас проводят». — «Куда?» — шепотом спрашивает кузен, громко сглотнув слюну. «Да вот туда, где мама теперь. У вас, наверное, и списочек приготовлен. Позвольте мне заглянуть из чистого удовольствия». Лезу к нему в карман и попадаю во что-то склизкое, тиноподобное. «Фу, — говорю я, — что вы такое там носите?» Выворачиваю карман, откуда неспешно сползает темно-зеленая жижа. «Ничего особенного, самое необходимое», — лопочет кузен, сгребая расплывшееся на диване пятно в единую кучку, но кучка, пузырясь, идет на бока и пуще прежнего расползается. «Я не хочу иметь дело с покойной, я лучше потом, в другой раз, когда все образуется…» — кузен затиснутыми горстями сует тину в карман. «Отчего же вы не хотите? Или покойница какая-то не та?» — спрашиваю удивленно. Но его уже нет, он стремительно удирает, оставляя водянистый след. «Постойте, кузен! — ору во все горло. — Вас авансом неверно проинформировали! Моя мама еще живая!»

На мягких неслышных ногах приближается тетка, сестра отца, средняя переводчица средних лет, одинокая, некрасивая и бездарная. Она опускается на валик дивана рядом со мной и вздыхает. Берет мою руку в свою и нежно поглаживает, давая понять, что будет мне вместо матери. Тетка планирует въехать в наш дом не позднее маминой смерти, что попросту означает: чем раньше мама умрет, тем тетке и лучше. Еще бы, при маме она и думать не смела, мама ее желудком не переваривала. «На валике плохо сидится, — говорю я, — сядь сюда поудобнее». Переваливаясь через меня, тетка плюхается на диван — на то самое место с размазанной кашицей. Жижа чавкает и, попискивая, свистит. Тетку подбрасывает к потолку, откуда швыряет на пол, — и, ерзая задницей по ковру, как кошка с прилипшим к подхвостью куском дерьма, она с раздражением восклицает: «Что за гадость вы здесь развели? Водоросли, страшно подумать! Вот дайте я въеду, вот наведу порядок!».

Ожидание явно затягивается. Праздник смерти закончился — ведь праздник не длится вечно, но сама смерть — не приходит. Съеден поминальный пирог, вылизаны тарелки, гости утомлены и собираются на покой. В доме уже — никакой торжественности. Мы устали от собственной строгости и всеобязывающего почтения. Фейерверков не будет, в лучшем случае — выстрел из сигнального пистолета. Разочарованные, разбредаемся по углам в поисках оброненной жизни. Робкое, несмелое раздражение против той, наверху, со дня на день усиливается. Мы — через смятение и последующую покорность — дошедшие до тоски, попадаем в двусмысленное положение.