Он выключил мотор. Там, за многовековыми елями, его ждало прошлое.
Тишина. Лишь треск веток под ногами. Медленным движением достал пистолет. Тут до него донесся вой. Человеческий. Мужской.
Когда ели поредели, Рем увидел знакомые ему белый корпус, гипсовые статуи. От них отделился мужчина с мраморно-белым лицом. Только в руках большое и красное. Много красного. Слишком много.
Комиссар прибавил шаг. Быстрее, еще быстрее.
Голова Адели безжизненно свисала с рук того, кого видеть он не хотел. Глаза затуманили слезы. В голове каша. В чувствах — смятение. Он споткнулся.
Протянул руку к ее коже. Но она остывала. Поздно. Убийственно поздно.
— Что ты наделал? — голос надломился. Он приставил пистолет ко лбу Ромула: — Где ребенок? Ребенок где? Ребенок?!
Ромул затрясся:
— Прости, братишка. Я хотел ее для себя. У меня ведь никого не осталось.
Положил Адель на сырую пожухлую траву, лег рядом. Зарыдал:
— Убей меня, братишка! Убей! Молю!
— Убью не я. Он сам найдет тебя. В тюрьме.
Комиссар приложил пальцы с кровью Адели к губам. Вкус железа и чего-то сладко-соленого. Торопливо вошел внутрь. Сын? Сын… Сын!
Толкнул дверь в тайный проход. Чуть привыкнув к темноте, встретился с парой таких же, как у него, зеленых глаз:
— Мануэль! Малыш, все хорошо! Иди же ко мне.
Мальчуган с подозрением рассматривал незнакомого мужчину. Сильнее прижимал к себе одноногого солдатика и жаловался:
— Санто! На помощь!
Комиссар протянул к нему руки:
— Санто попросил меня спасти тебя. Санто друг Рема.
Мануэль замер. Сфортунато взял его на руки и понес к машине.
Солнце умирало. Комиссар вдохнул запах пыли, тонкий аромат незабудок и чего-то неизбежного. Запах синего часа.
Буран неистовствовал. Рвал деревья с корнями, ровнял лес с землей. Дул ледяной ветер, сек лицо, проникал под одежду. Стекленели глаза, жизнь затухала.
— Ты никогда меня не любила… Ты бросила меня. Хочешь, чтобы я сдохла в этом лесу? Нет, я выберусь и расскажу ему, какая ты дрянь.
«Стена?» Мысли путались, силы на исходе. «Соберись, ползи вдоль. Найдешь вход — спасешься, нет — умрешь».
1
Буран, лютовавший трое суток, закончился. Снегу навалило — по пояс. Лес ревел моторами тракторов, разбирающих поваленные деревья. Тут и там визжали бензопилы. Отродясь такого не было. Лесокомбинат стоял на ушах. Люди не спали вторые сутки. Все искали четырнадцатилетнюю Тоню Дубравину — дочь директора и тридцатилетнюю Наталью — няню Виталика Дубравина. Они ушли за два часа до бурана и не вернулись. Упросили соседку присмотреть за пацаном, взяли лыжи. Позвали Дуську-заику, но она неуклюжая, только в лес зашли — лыжу сломала и вернулась. Заика-заика, а вот, гляди, как свезло — сидит сейчас в тепле, мильтоны районные ее допрашивают. Правда, толком не говорит ничего, только про лыжу сломанную. Поди вовсе онемеет?
Наталья — любовница директора, из города привез. Жены два года как нет, а мужик видный — фигура регионального масштаба. Он на все педали нажал, людей с производства снял — всех на поиски. Надежда таяла, как свежий снег в алюминиевых чайниках на костре, около которого грелись поисковики.
— Че сказать… Бабы в доме директора не приживаются, — подытожил за всех Сашка-рыжий и получил тычок в печень от рослого бригадира.
— Рот закрой! Чего каркаешь?
Все притихли. Подъехал ЗиЛ-157 с будкой, из кабины выскочил серый, как зола, Дубравин.
— Щас все в кунг и по домам. Переодеться, поесть, отдохнуть. Через четыре часа жду у конторы добровольцев.
— Василь Максимыч, мы все как один!
— Спасибо, товарищи. В машину!
Осталось проверить нежилой сорок первый участок. Дубравин сел за рычаги трелевочника. Подъехал к самому кордону. Снегу-то сколько. Ни следа! Открыл дверку трактора и отчетливо уловил запах гари. Задрал голову, из трубы вьется еле заметный дымок! Спрыгнул и провалился до подбородка. С трудом выбрался, достал закрепленные за кабинкой охотничьи лыжи, снеговую лопату и пошел к избушке. Ввалился в дверь, у порога запнулся и грохнулся во весь рост. Полетели искры из глаз, и свет погас.
Первым вернулся слух.
— Папа, папа, очнись! — ревела в голос Тоня и отчаянно лупила по щекам.
«Слава богу, нашлись!» — подумал член КПСС Дубравин. Голова гудела, дочь двоилась в глазах. Заплаканная, с растрепанными волосами, испуганная, живая.
— Давай помогу встать.
— Я тяжелый, зови Наташу.
— Нет ее.
Дубравин мгновенно пришел в себя.
— Ты здесь одна?
— Буран налетел. Мы бросили лыжи, так пошли. Друг за другом. Я упала. Встаю — Наташи нет. Я испугалась. Кричала, звала. Наткнулась на дом. — Тоня закрыла лицо руками, сквозь пальцы текли слезы.
— Все позади, успокойся, — Дубравин обнял ее.
Ему нужно было собраться с мыслями. Два года назад он потерял жену. В том была и его вина, но мог ли он подумать, что Людмила так с ними поступит? Ну, гульнул. А она по пьяному делу Виталика чуть не заморозила, а потом возьми да и накинь петлю себе на шею. Когда все пошло не так? Когда увел Люду у Крючкова?
— Папочка, где тетя Наташа?
— Ищут ее. Поехали домой.