— Не могу. Не могу, как ты, — приехал, побаловался, уехал. Боюсь привыкнуть. Зачем это мне? Через пять дней ты уедешь, а мне что прикажешь делать? Отвыкать? Привыкать к другому?
— Подожди…
— Что ждать? Когда раздобришься и позовешь отдыхать на юг? Мне этого мало! Понимаешь, ма-ло! — потом совершенно другим тоном: — Нет, ты не думай, я от тебя ничего не требую, да и как я могу требовать. Кто я — брошенная женщина. Пусть я сама выгнала его. Выгнала, потому что не любила. Но все равно, в твоих глазах я — брошенная женщина, и притом очень доступная. Ты можешь думать обо мне как угодно, это твое дело, но нам лучше расстаться.
— Подожди.
— Только не упрашивай и ничего не обещай. Я не люблю таких мужчин. Они напоминают мне мужа, а я не хочу о нем вспоминать, я вычеркнула его из памяти.
Она долго не могла достать сигарету, потом долго мучила зажигалку и наконец поднесла ее к фильтру. Сивков резко задул пламя и, перегнувшись через стол, отобрал сигарету.
— Светленькая, не надо нервничать. Ты просто устала. Она всхлипнула. Сивков осторожно погладил ее волосы, потом поднял на руки и долго носил по комнате, укачивая, как ребенка.
Он уезжал через три дня, рано утром. Света его не провожала. На платформе рябили многочисленные лужицы. С крыш вагонов капало. В тамбуре наследили, и проводница ворчала.
Этот дождь он привез с собой. Лил целую неделю. Работы в поле пришлось прервать, а людей отпустить в отгулы.
На потолке комнаты приезжих образовалось большое серое пятно с желтыми краями. Он уже несколько раз просыпался, но, увидев пятно, снова закрывал глаза. Около пяти он пересилил себя и встал. Сосед Гошка ушел на рыбалку в его сапогах, гошкины были дырявые и на два размера меньше. В комнате стоял сырой и тяжелый дух. Он посмотрел на тарелку, заваленную окурками, но не тронул ее и вышел на улицу. От чистого, промытого воздуха закружилась голова. Тучи разогнало, и небо слепило непривычной синевой. На тротуары уже натащили грязи. То прижимаясь к забору, то прыгая с доски на доску, он добрался до столовой. После двадцатичасовой игры в преферанс и нескольких бутылок «Гратиешти», которое он разбавлял крепким чаем, аппетита не было. Торопливо, без хлеба, вычерпав из рассольника жижицу и поковыряв котлету, он подошел к буфетчице и велел ей передать рабочим, чтобы завтра выходили. Тоська попробовала сделать непонимающее лицо, но Сивков погрозил ей пальцем и отвернулся. В клубе шел старый фильм. На двери бильярдной висел большой зеленый замок. Возвращаясь домой, сколько ни прыгал, сколько ни старался выбирать места почище, — все равно устряпал брюки по колено. После улицы воздух в комнате казался еще тяжелей. Он хотел разуться, но увидел на полу ошметья засохшей грязи и пошел прямо в ботинках. Снова попалась на глаза тарелка-пепельница. Он уже собрался идти к хозяйке за веником, но вернулся Гошка. Лицо у него было виноватое. Он мялся возле двери и рассеянно улыбался.
— Понимаешь, старик…
— Ладно, только свои заклеить пора.
— Да, конечно, обязательно, завтра заклею, понимаешь, такое дело…
Сивков увидел его бегающие, блестящие глазки и все понял.
— Иди к черту! Надоело, никуда я не пойду!
— Левчик, это не по-мужски. Когда тебе нужно было, я же не рассуждал. Понимаешь, мокро везде.
Сивков стал молча переобуваться, а уже с порога брезгливо посмотрел на стол и растерзанные кровати.
— Приберись хоть перед тем, как бабу приводить.
— Сама приберется. Ты не беспокойся, в двенадцать ноль-ноль все здесь будет, как в детском садике.
Девица сидела на самом краешке скамейки и смотрела на дверь дома приезжих. Сивков видел ее впервые, но торопливо прошел мимо, даже любопытства не появилось.
По дороге в клуб, за одной из оград, он увидел белую гору березовых чурбаков и женщину с колуном возле нее.
— Работника не нужно?
— Хитрый Митрий.
— Серьезно, очень хочется дров поколоть.
— Всем вам хочется.
Кончилось лето.
Сивков приехал не предупреждая. Подергал запертую дверь и начал писать записку.
— Ой, Лева! Левушка!
Света бросила сумочку и повисла у него на шее. Сначала они целовались на лестничной площадке, потом — в комнате.
— Подожди, — шептала она, вырываясь и смеясь. — Я же Игорешку от мамы взяла, ты пока раздевайся, а я пойду соседку попрошу, чтобы она его у себя оставила, она поймет, я этим не злоупотребляю, только если в театр с приятельницей соберусь.
— Зачем соседей привлекать к семейной жизни, пусть Игорешка идет сюда, я ему игрушку привез, конструктор.
— Нет, я не хочу, чтобы он видел, он уже большой.
— Тем лучше, значит, быстрее поймет, я же навсегда приехал.
— Уже рассчитался, могу и трудовую показать — сплошные благодарности! — и он полез во внутренний карман за документами. — Решил начать оседлую жизнь и по этому случаю прошу тебя взвалить на свои красивые плечи функции моей жены.
— Так вот сразу… Даже не знаю.
— А чего раздумывать. Веди Игоря, и будем знакомиться.
