Опустив голову, Хангаев направился к выходу. Оставалась надежда перехватить у кого-нибудь на складе, и уж в самом крайнем случае у дядьки Намжила.
— Ладно уж! — окликнула дежурная и протянула трешку, ту самую, что он отдал ей вечером.
— Честное слово — последний раз.
— Последняя у попа жена.
Он хотел спросить, при чем здесь поп, но не решился.
Когда Елизавета Семеновна перешла работать в научно-исследовательский институт, она коротко остригла волосы и надела очки с простыми стеклами. Антонина увидела преображенную свекровку и признала перемены удачными, разумеется, ее пятьдесят три не превратились в сорок, но в облике появилась некоторая интеллигентность, позволяющая принять машинистку за научного сотрудника.
Прежняя работа была рядом с домом, до новой приходилось добираться с двумя пересадками, зато вместе с Олегом. Мать надеялась хоть чем-то помочь сыну. В доме стало принято разговаривать об институтских делах. В будние дни беседовали за ужином, а в выходные прихватывали и завтрак, и обед. Начинали обычно с ничего не значащих сплетенок, а заканчивали обязательно диссертацией Олега, его многострадальным девятилетним трудом. Антонина говорила мало и слушала вполуха, но большего от нее и не требовали.
Они с Олегом начинали работать вместе. Но как только ровесник диссертации, маленький Олежка, пошел в садик, она бросила науку, устроилась в проектную организацию и теперь получала почти вдвое больше мужа. На взгляд Елизаветы Семеновны, ничего интересного в подобной службе не было. Да и сама Антонина считала свое дело обыкновенным, не хуже и не лучше других. За пять лет она доросла до руководителя группы. И порой ей так хотелось напомнить об этом дома.
В одну из вечерних бесед, а может и обеденных, Антонина уже не помнила, когда и зачем ее дернуло сказать о командировке на Дальний Восток, в которую некого было послать. Наверное, надо было заполнить паузу в разговоре или отвлечь Елизавету Семеновну от бесконечных планов и мечтаний — вот и сказала. А может, просто подумала вслух, — в общем, сказала и тут же забыла. А свекровка запомнила. И через несколько дней, расписывая какой-то девичник, упомянула о красной рыбе и при этом посмотрела на невестку. Антонина не поняла ее взгляда. А Елизавета Семеновна продолжала восхищаться деликатесом и между «Ниночкиными внуками» и «Сонечкиным здоровьем» замелькали словечки: кета, горбуша, чавыча, семужный посол.
Антонину давно забавлял в свекровке процесс осваивания новых слов. Месяц назад она носилась с «экспрессией», которую произносила через «э», как «музэй» и «акадэмик». «Экспрессия» звучала и перед телевизором, и на кухне, и в разговорах с малограмотной соседкой, землячкой Елизаветы Семеновны, которая до сих пор по-вологодски окала и не стеснялась деревенской родовы…
Антонина посчитала, что настал черед словечек «горбуша» и «семужный посол». Забавляться над свекровкиными охами и ахами и обращать внимание на многозначительные взгляды было некогда. Заканчивался август, и пришлось просить отгулы на поездку к матери за маленьким Олежкой… Сбежать из деревни через день не хватило совести, и она прокатала все отгулы. И дома, и на работе — от чего уехала, к тому и вернулась. В одном месте завязший и не успевающий к срокам проект, в другом — гора стирки и слой пыли по всей квартире, да еще Олежку надо в школу собирать, а он на сельском молочке вытянулся так, что в прошлогодней форме — куда там в школу, даже во двор выйти совестно. А когда плохо-бедно выпуталась из очередной запарки, — услышала, как свекровка упорно продолжает вспоминать семужный посол. Антонина только усмехнулась про себя. Но через день или два все прояснилось. Елизавета Семеновна улучила минуту, когда оба Олега смотрели телевизор, а невестка мыла посуду после ужина, прошла на кухню, закурила и, сделав пару глубоких затяжек, поинтересовалась:
— Ну как насчет командировки, нашелся доброволец?
— Какой доброволец? — рассеянно переспросила она. И вдруг все поняла: и про кету, и про горбушу, и про семужный посол.
Свекровка, склонив голову, внимательно смотрела на нее и стряхивала сигарету мимо пепельницы. Антонина отложила последнюю тарелку и молча вытерла пепел с подоконника — обычно это сердило законную хозяйку дома, но сейчас она не подала виду.
— Ну, помнишь, ты как-то говорила про Восток?
Антонина хотела обмануть, сказать, что уже уехали, но не получилось.
— Между прочим, в октябре твоему мужу исполняется тридцать три года, как говорится, возраст Иисуса Христа.
В комнате выключили телевизор, и маленький Олежка прибежал на кухню, Антонина обрадовалась, засуетилась возле него, повела умываться, но свекровка взяла ее за руку и крикнула:
— Олег, уложи, пожалуйста, ребенка! — А когда мужчины ушли, сделала скорбное лицо и зашептала: — Антошенька, хранительница ты наша…
Антонине стало скучно. Теперь свекровка начнет окать по-вологодски, рассыпаясь в благодарностях, унижаться. И не поймешь, где притворяется, где по-настоящему. А самое противное, что все из-за ерунды какой-то.
