— Еще немного на скуле.
А над ранкой так и стоял красный бугорок, от которого сбегала в горсть тоненькая ниточка крови.
— Не сворачивается.
— Это потому, что водки много пьешь. Видишь, какая жиденькая она у тебя, — объяснил пенсионер Никитыч.
Михаил не посчитал нужным отвечать ему. Он с любовью посмотрел на ладонь и снова поднес ее ко рту.
— Подорожник нужен, — сказал Витька и пошел искать.
А гонец все не возвращался. Доминошники начали беспокоиться. Садиться за новую партию никто не хотел. Все поглядывали на дорогу.
— Как бы не заблудился ваш снабженец, — подзуживал Никитыч. — Вино нести помощников найти нетрудно.
Пенсионер волновался больше всех, хотя его денег у гонца не было. Он вообще никогда их не давал и участвовал в компании как «банкомет». Разливал он, конечно, мастерски, на любой заказ, даже по взносу умел разделить: дал шестьдесят копеек — получи на шестьдесят, дал восемьдесят пять — нальет на восемьдесят пять. Подгулявшие мужички порой специально бегали за ним, чтобы Никитыч продемонстрировал свое искусство, зачастую — на пари. Случалось и Михаилу угощать старика, но теперь широкая спина почетного «банкомета» раздражала его.
Пришел Витька Матюшов и вывалил на стол пригоршню пропыленных листьев.
— На, вместо подорожника… Может, и у тополя целебные свойства есть. — Потом, увидев унылые лица игроков, добавил: — Скучновато без бормотухи-то?
— Наверное, Генке пришлось в дежурный бежать.
— А может, встретил кого на обратной дороге, — не унимался Никитыч.
Михаил выбрал самый большой листок, слил на него остатки вина из стакана и прилепил к ранке. Края заплатки загнулись вверх. Он стал приглаживать их пальцами. Из-под листка выступила кровь.
— Не сворачивается. — Он и не хотел, чтобы сворачивалась, ревниво замечая, что ожидание Генки ослабило интерес к нему.
— Мне, наверное, премия полагается?
— За что? — привстал Никитыч.
— Даже две. Одну — как пострадавшему, а вторую — за классный удар.
— Ударчик действительно классный, — подтвердил Матюшов.
— Дурное дело — не хитрое.
— Нет, я считаю, что стакан заслужен в честном и беспощадном бою.
— Мое дело стариковское. Я свое отгулял. А вон и гонец.
Генка шел прямо на Михаила, и герой, сорвав ненужную заплатку, с гордостью протянул ему ладонь.
— Во, шестерочным на «рыбе» врезал — и до крови. Мужики премию присудили.
— Пацан у тебя сгорел!
— Какой пацан?
— Твой Славка.
— От чего сгорел, от водки?
— Дурак ты, Миша, на стройке соляркой облился и вспыхнул. Беги скорей.
— Врешь.
— Беги, говорят.
— Ладно, наливай.
Никитыч потянулся к бутылке, но Генка сам выдернул зубами пластмассовую пробку и круто опрокинул спасительницу. Его рука дрожала. Густой красный портвейн булькал и пенился. Вино текло по кулаку и капало на стол, но Генка все еще держал бутылку горлышком вниз.
— Добро льешь.
Генка резко повернулся к Никитычу, но сдержался.
Михаил отставил пустой стакан и снова спросил:
— Врешь?
— Беги, кому говорят.
Михаил пошел, медленно, еще надеясь, что его вернут, прислушиваясь к разговору за спиной.
— Может быть, ты пошутил, чтобы нам больше досталось? — спрашивал Никитыч.
— Старый ты человек, а то бы следовало… Наконец Михаил побежал.
Строили на краю поселка. Улица, поворот, еще один поворот. В боку сильно закололо, и пришлось перейти на шаг. Его никто не окликал, никто не останавливал, впрочем, с чего бы случайные встречные должны заговаривать с ним, но Михаила это встревожило: «Какие могут быть шутки с горючим и зачем пацану тащиться на стройку? Ведь ни одной книжки за, красотища кругом, а ему приспичило на стройку грязь собирать. И сторож хорош, пальнул бы в одного солью, чтобы другим неповадно было, так нет же, давит ухо в укромном уголке смену напролет и никакого дела до того, что шпана по стройке шастает. Горючке что, ее для того и гнали, чтобы она горела, а пацанов хлебом не корми — дай со спичками побаловаться…»
Страх подгонял, и было уже не до боли в боку. Здание стояло почти готовым, оставались только отделочные работы. Запинаясь за комья перепаханной колесами земли, Михаил обежал вокруг него, но не встретил ни души. Он заглянул в окно и позвал Славку, будто мальчишка мог прятаться. В неоштукатуренных стенах заметалось громкое эхо.
Рядом с подъездом стоял чан с холодным битумом.
Под ним серела кучка золы и головешек, сразу было видно, что горели дрова, а соляркой здесь и не пахло.
Этого оказалось достаточно. Как-то сразу пропал страх. Михаил успокоился. Даже на заполошного Генку не злился. Возвращался домой и прикидывал, что сейчас, под шумок, всего удобнее помириться с Ниной.
