кую фамильярность, именно так мы называем его между собой (симпатичный парень!), тоже сразу заговорили. Но… Сначала вроде бы со знаком плюс — книгу выпустил молодой человек! Потом этот плюс стал плавно переходить в минус. По мере того, как люди знакомились с его творениями. Особенно после выхода в свет его книги «Игроки наживы».
Твердая обложка белого цвета, на ней точечный портрет какого-то Двуликого Януса женского пола и внизу, в правом углу, — красная полоска, изображающая ленту, какой у нас обычно перевязывают подарки. На этой «ленте» написано, ни много, ни мало, «Русская проза конца XX века».
Ничего себе!
Я был поражен. Подумалось: от избытка скромности Саша не умрет. И не читая еще, усомнился в качестве того, что под столь кричащей обложкой. Мне, правда, пытались объяснить, что это «причуды» издательства. Может быть. Но автор должен думать о том, как он предстанет перед коллегами с такой претенциознной «рубрикой».
Чтоб начертать такое на своей книге, чего я не видел даже у тех, кого перечислил выше, надо быть гением или… Да простит меня Всевышний! — самоуверенной бездарностью. И у меня приключилась как бы аллергия на творчество Саши. Ну вот не хочется его читать — хоть ты лопни, Начну и не могу дальше. А разговоры идут. И все больше со знаком минус. А я как бы за чертой этих разговоров, потому как не читал, не знаю. Не могу судить. Надо прочитать. А тут еще одна за другой публикации в уважаемой «Литературной России». Рассказы, которые ну никак не блещут талантом, мягко говоря. Что такое?! И замечаю косые взгляды колле!'-писателей. В чем дело? Один, с которым у меня доверительные отношения, разобъяснил вопросом: «Ты проталкиваешь Сашу в «Лит. Россию»?..»
И тут «подоспел» слух о небольшом скандальчике, который Саша учинил в редакции «Кубанских новостей». Ему отказали в публикации очередного его материала, он отослал его в «Лит. Россию», и там его опубликовали. Он пришел в редакцию и… Ясное дело!
Когда я узнал об этом, то решил во что бы то ни стало прочитать книгу Саши Драгомирова. Она вышла в издательстве «Советская Кубань» в прошлом году. И вот только что перевернул последнюю страницу. Прочитал и не написать о своих впечатлениях не могу, не имею права — Мы и так своим благодушно — трусливым молчанием породили тучи графоманов.
В книгу вошли роман «Игроки наживы», повесть «Квартира» и четыре рассказа: «Голубиное перо», «Ночка», «Егор Касай» и «Первая книга».
Вот с этого рассказа «Первая книга», пожалуй, и начну. Ибо в нем даны исчерпывающие как бы самооценки.
Вкратце суть дела.
Удрученный невниманием к своим творениям читателей и даже друзей молодой литератор, только что выпустивший первую свою книгу, случается в командировке. На одном из ж. — д. вокзалов ввязывается в игру с наперсточниками; его обманывают, он пытается сбежать от них, но его настигают с намерением побить. Он роняет кулек, из которого выпадает книга. И раскрывается на странице, где портрет автора. Один из шайки аферистов узнает в портрете их жертву: «Как?! Перед нами писатель?!» И т. д. И шайка игроков мгновенно преображается. Мигом зауважала свою только что обыгранную жертву.
Не правда ли, закручено? Из чего следует назидание невнимательным коллегам и друзьям: вы не оценили, а вот они, люди дна, оценили.
Прообразом героя рассказа автор, конечно же, имеет в виду себя. К слову сказать — автор очень любит себя, ибо в каждом произведении берет себя прообразом. Пишет о пережитом и потому «откровения» его, чувствуется, идут из самой что ни на есть глубины оскорбленной непониманием и невниманием души. И странным образом поражают своей циничной наивностью. И такое бывает.
…Книга первое время не давала Одинцову покоя. «Едва он получил положенные авторские экземпляры, как почувствовал себя совершенно иным человеком. Как оказалось, подобно другим, он был не лишен тщеславия и с радостью не уставал рассматривать книгу, свой портрет, читать и перечитывать лестную аннотацию, рассказы, удивляться собственному уму и таланту».
На радостях, что совершенно естественно, автор дарит книгу налево и направо, «закупив за гонорар почти половину тиража».
«Надо было видеть, с каким самодовольством Одинцов приобретал эту покупку, встречал на себе взгляды продавцов и посетителей. Он отдавал себе отчет, что, возможно, они впервые видели перед собой живого писателя и с радостью и гордостью оттягивал уход из магазина, наслаж
