То и дело окунаясь с головой, чтоб не выявить себя, тихонько подталкивая бочку перед собой, так, чтоб с берега казалось, будто ее гонит волной, он медленно продвигался к берегу. Вокруг грохот, крики, стоны, брань обреченных, мольба о помощи, проклятия «долбаным» командирам и воспетая всеми поэтами «мамочка»!
Павел плыл в этом рукотворном кошмаре, прикрываясь спасительной бочкой, удушливо пахнущей соляркой, и удивлялся, что еще живой. А вот и дно ткнулось в ноги.
Только коснулся дна, как почувствовал в душе порыв желания выжить, выбраться из этого ада. Продолжая прикрываться бочкой, он подбирался к берегу. И вот вода уже едва прикрывает его. Он перевернулся на спину и огляделся. Над морем по — прежнему «день». Мертвенно бледный, мерцающий, как бы неживой. Вода по — прежнему кипела от пуль и снарядов. Правда, теперь подальше от берега, там, где еще горели болиндеры и барахтались люди.
Бочка железно ерзнула о камни. Павел почувствовал течение от берега. С опаской огляделся и понял, что его
прибило к устью речки. Пригибаясь, перебежал в речку и по ней подался вверх по течению. И тут в его сторону зашарил прожектор. Он прыгнул «рыбкой» под невысокий бережок, высотою с полметра, и по — над берегом, где ползком, по мелкому, где вплавь по глубине, устремился вперед, радостно сознавая, что там, в верховьях речки, способнее будет укрыться в кустарнике.
Чем дальше от моря, тем глубже речка. И тем гуще и выше над берегом трава и кустарник. И все бы ничего! Только вот в правом боку и в плече все шире разливается боль. Отчего бы? Неужели задело, и он не почувствовал вгорячах? Запустил руку под гимнастерку, пощупал бок и плечо, посмотрел ладонь на свет — кровь! Выходит, зацепило.
Как только он понял, что ранен, к горлу кинулась тошнота. Видно, сказывалась уже потеря крови. Если не остановить кровь…
Забившись под ближайший бережок, он стянул с себя гимнастерку, разорвал ее и перевязал себе бок. Рваную рану на плече зажал рукой и вперед. А тошнота усиливалась. Сознание туманилось. Оглянувшись, он уже не увидел берег моря. Только ракеты в небе все еще лопались с шипением да луч прожектора неутомимо шарил по воде и прибрежью. Гулко дадахкал крупнокалиберный пулемет; мелкой дробью били ручные, сухо строчили автоматы. Истребляли десант методично и жестоко.
Павел почувствовал, что теряет сознание. Успел подумать: «На этот раз все! Пришел настоящий каюк!..» И боль стала проваливаться куда-то. Собрал последние силы, рванулся, пытаясь выброситься на бережок, на сухое. Не получилось. Еще и еще. Не получилось. И… отключился.
Жители Южной Озерейки (их туг осталось в пятишести домах), когда засветилось, загремело над морем, попрятались в бомбоубежища. Сначала не ведали, что там случилось. Ясно одно — бой. Но с кем? Откуда наши взялись? О десанте и не подозревали. Только под утро, когда стала затихать стрельба, кто-то предположил — десант. И обрадовались. Чему? Не знали чему, но обрадовались.
Но вот гремит уже час, другой, третий… Уже заголосили петухи не то с дуру, не то с испугу. Хотя до зорьки еще далеко. А ничего хорошего нет и нет. Мало того, мальчиш — ки тайком от матерей пробрались к морю и увидели, что с обеих верхушек мысов и прямо с берега бьют пушки и пулеметы по людям, барахтающимся в воде. Догадаться нетрудно — десант обнаружен и расстреливается в упор. Уныние и страх пришли на смену ожиданию хорошего: с рассветом, а может, еще и затемно, начнут шерстить немцы — вылавливать выплывших.
Кому страх, а кому озарение в душе.
Евдокия Бойко сидела в уголочке бомбоубежища, прижимая к груди искричавшуюся без сна и покоя малышку. Дядя Игнатий Ободкин только что вернулся сверху — вылезал курнуть да послушать, что там и как. И узнал, что немцы побили десант. Всех выкосили из пулеметов. Может, какой и вылез, наш солдатик, так теперь немцы с облавой и обысками будут бегать по домам, пока не выловят.
Эти его слова словно жаром обдали изболевшееся сердце Евдокии. У нее муж в моряках на Черном море. Вдруг он в этом десанте участвовал?! Маловероятно, конечно! Но вот блажь вступила в истомившееся сердце. Одурманила. И жжет, и ноет что-то под сердцем. Ну вот предчувствие. Душа разрывается. Нет никакого удержу. Тянет выйти наверх, пошарить в кустах. Ежели он в десанте, — полуживой приползет.
Когда стрельба чуть поутихла — и вовсе не стало сладу с собой. Сунула соседке затихшую дочурку, бросив коротко:
— Я счас. По нужде поднимусь…
Над морем зарево от прожектора и ракет. Орудийный грохот и длинные пулеметные очереди. От шарившего по берегу луча прожектора вокруг суетились страшные тени от деревьев.
Пригнувшись, будто ее может задеть луч или грохот, она пробралась в конец огорода, к самой речке. И по тропинке по — над берегом сначала робко, а потом смелее побежала в сторону моря.
В паузах грохота слышно было, как речка мирно позванивает струей где-то внизу, в темноте, подбадривая млеющее от страха сердце. Вдруг споткнулась, зацепившись за что-то… Наклонилась. Ба! Человек! Сердце бешено заколотилось в груди: чуяла душа!
