Из всех впечатлений первого дня больше всего мне, врезалось в память, как после ужина на даче, которая размещалась на крутом косогоре, мы оставили наших женщин поболтать, сами спустились в сад. В конце сада на открытой к морю площадке были устроены обыкновенные качели: два вкопанных столба, на них перекладина, две веревки на кольцах и дощечка — сидение. Юрия Яковлевич предложил мне «прокатиться». Потом сам «прокатился». Когда я летел в сторону моря, мне казалось, что брось я держаться, — и воспарю над морем.
Покачавшись, он остановился и, грустно глядя на блескучее море далеко внизу, сказал:
— Я стараюсь посильнее раскачиваться, чтоб хоть на миг почувствовать момент взлета над землей. Сердце тоскует по высоте. — И у него блеснули слезы в глазах. Единственный раз за наше пребывание у него. Хотя порассказал он мне такое, что по вечерам, записывая в блокнот, я тихо обливался слезами.
Сначала я не очень-то верил его рассказам. Я много был наслышан и начитан про летчиков: Гастелло, Талалихина, Маресьева… Но такого, что с ним приключилось, не
слыхивал и не читал. Удивлялся про себя: «Если это так, то почему о нем не знает страна?» Присвоили Героя? Хорошо. Но где уважение, почет?..
Я и возмутился вслух. Он с усмешкой процитировал себя: «Не везет мне в жизни, но везло в бою…»
Потянулся к книжной полке и подал мне свою летную книжку.
Я читал и не верил глазам своим. Но каждая запись в книжке заверена командиром части и печатью. Теперь эта книжка хранится, я знаю, в Центральном музее Советской Армии в Москве.
Не стану перечислять того, что в ней записано, сделаю это в конце. А сейчас назову только две цифры: 150 успешных боевых вылетов, примерно 600 атак.
Награжден орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденом Александра Невского, шестью боевыми медалями и Золотой Звездой Героя Советского Союза.
Я уехал от Юрия Яковлевича под огромным впечатлением. И тут же сел писать очерк о нем. Назвал «На крыльях «Черной смерти».
Немцы пуще дьявола боялись наших штурмовиков ИЛ-2 и прозвали их «Черной смертью».
Написал и послал Юрию Яковлевичу. Очерк ему понравился, но название не показалось. И я не стал предлагать его в печать. Доработал рассказы и отправил ему. Он их немного подправил, перепечатал и подписал. Их я и предлагаю читателю.
Под Москвой
Грустную картину с воздуха представлял собой в конце 1941 г. участок фронта под Москвой на линии городов Истра, Высоковск, Клин. Замерзшие и покрытые льдом канал Москва — Волга и Химкинское водохранилихце, брошенные на Ленинградском шоссе легковые и грузовые машины, заснеженные леса и безжизненные селения. Только за линией фронта можно было разглядеть небольшие группы немецких солдат и движение военной техники по направлению к Москве.
На Монинском аэродроме, куда мы возвращались с боевого задания, нас с нетерпением ждали представители Генштаба. Они с жадностью расспрашивали нас, не виде
ли ли мы наших войск вблизи селений на проселочных дорогах и в лесах… Может, в кустарниках, на лесных полянах. А может, кто заметил следы лыжников?..
Мы между собой посмеивались: «Доотходились на заранее подготовленные позиции! Теперь вот с нас требуют сведения о своих войсках».
Но потом оказалось, что это Жуков в глубокой тайне готовил мощное контрнаступление, сосредоточивая у линии фронта под белыми маскировочными сетями технику и пехоту в белых халатах, приказав двигаться только по ночам. Его приказ выполнялся точно. Поэтому генштабисты и допытывались у нас — не заметны ли признаки передвижения наших войск, по которым немецкая авиация могла бы догадаться о сосредоточении сил для удара.
В день, когда мне было приказано лететь в паре с Андреем Решетниковым, чтобы найти танки в районе северо — западнее Москвы и атаковать их, то и дело срывался снег.
