Ближняя Ведьма полностью

– Проверь Рен, – выдыхает он, и только тогда я вспоминаю маленькую темную фигурку, проскользнувшую в лес. Я поворачиваюсь к дому. Окно спальни открыто, и сердце у меня уходит в пятки. Я вижу занавески нашей с сестрой комнаты, ясно вижу в сиянии луны всю комнату, до задней стенки. Быстрее, чем Коул, я оказываюсь у подоконника, борясь с искушением громко позвать Рен. С трудом сдерживая слезы и панический страх, я неуклюже, с шумом забираюсь через окно в комнату.

Она здесь.

Спит, как в гнездышке, с головой завернувшись в одеяло. Я наклоняюсь над ней и вижу амулет на руке, до сих пор пахнущий землей и чем-то сладким. Мысленно я горячо благодарю Магду и Дреску. За окном бесшумно возникает Коул, и я высовываюсь к нему. В его глазах беспокойство, но я киваю, и он вздыхает с облегчением. Коул оглядывается через плечо.

– Сколько у вас детей в Ближней? – спрашивает Коул, облокотившись на подоконник.

– С дюжину, если не больше, – шепчу я. – А что?

– Одному из них повезло меньше.

Рен дышит спокойно и равномерно.

Я не спускаю с нее глаз и вспоминаю тот силуэт на опушке леса и неотвязную песню ветра. Я представляю, как песня заставляет ребенка открыть сонные глаза, высунуть ножки из-под одеяла. Как она тянет полусонного малыша в непроглядную ночную тьму.

Я возвращаюсь к окну, где ждет Коул. Неподалеку пролетает потревоженная птица.

– Ты должен…

– Знаю. Уже ухожу.

Его слова звучат очень уж бесповоротно, и моя паника, должно быть, ясно читается в моих глазах, потому что он гладит мои пальцы, вцепившиеся в подоконник.

– Дождись меня. Я вернусь, – говорит он. Бледный, усталый, сейчас он кажется мне потерянным, оцепеневшим. Рука безвольно падает с подоконника. – Утром мы все исправим.

Где-то в темноте слышатся шаги, и я вглядываюсь, стараясь что-нибудь различить за спиной у Коула.

– Беги, – говорю я, но, опустив глаза, обнаруживаю, что он уже исчез.

Вернувшись в комнату, я сбрасываю накидку, стягиваю с ног башмаки. Отвернув края одеяла, я пристраиваюсь рядом с Рен, в теплой постели, и впервые за всю ночь чувствую, что от меня так и веет холодом.

– Завтра, – шепчу я, обращаясь к лунному свету и к спине сестренки, пока сон пробирается ко мне под одеяло, – Завтра мы все исправим. Завтра мы вернемся в тот лес и отыщем ведьмины кости, пока она спит. Завтра я и детей найду. Завтра…

Я плотнее кутаюсь в одеяло, потому что за окном бушует ветер, и прошу сон, чтобы он поскорее привел утро.

У дурных новостей есть одно свойство.

Они всегда распространяются, как пожар, и когда они захватывают тебя врасплох, жгучие и жалящие, то пожирают все вокруг так стремительно и жадно, что спасения нет. Это ужасно. Но когда ты их ждешь, это даже еще хуже. Это как дым, наполняющий комнату так медленно, что ты видишь, как он забирает у тебя весь необходимый для дыхания воздух.

Завтра утром. Я повторяю эти слова, дожидаясь, когда же рассветет. Я закрываю глаза, и время скачет странными, несуразными прыжками, но солнце, похоже, сегодня решило и вовсе не вставать.

Я принимаюсь разглядывать блики лунного света на потолке. Я смотрю на них, смотрю, смотрю, ожидая, когда же пройдет ночь, безуспешно пытаясь все осмыслить, не в силах ухватиться хоть за что-то, потому что мысли ускользают и расползаются.

Мои глаза устремляются к окну.

Одному из них повезло меньше.

Но кому?

Утренняя заря только-только брезжит на горизонте. Поняв, что мне все равно не заснуть, я выбираюсь из кровати и крадучись выхожу в коридор. Мама уже там, заваривает чай.

У меня екает сердце при виде знакомой полной женщины – она сидит на кухонном стуле, скрестив большие руки на коленях.

Миссис Тэтчер тянется за чаем, который предлагает ей моя мама. Эту кружку она же и вылепила – это сразу понятно по тому, как идеально ее пальцы совпадают с шероховатостями глины. Она не плачет, как другие, а просто сидит, пьет чай и бранится. Она даже не замечает, что у булочки, которую она ест, подгорел край, не обращает внимания на духоту. Я молча присаживаюсь у стенки. Одновременно и мама, бросив свою выпечку, садится рядом с матерью Райли и крутит в руках свою кружку.

– Дурень, дурень, – бормочет миссис Тэтчер. Сейчас она напоминает мне Дреску, только моложе и намного крупнее. – Я же велела ему повесить эту штуку, чтобы уберечься от зла. А он и не подумал слушаться.

– Какую штуку?

– Да ворону эту проклятую. А Джек и не подумал. Сказал, что это глупость для дураков с их дурацкими страхами. И вот, нате вам!

Чашка обрушивается на стол почти с такой же силой, как у Отто, когда он чем-то возмущается.

– Мы должны были использовать все шансы, все, что нам дали. Чтоб уберечься от того, кто, – она косится в мою сторону, – или что забирает детей. Я ж не говорю, что это наверняка бы помогло. Не говорю, что ворона точно могла защитить мальчишку, но теперь… – Она допивает чай, но на этот раз ставит кружку тихо: ее возмущение сменяется, наконец, горем, – теперь мы этого не узнаем.

Моя мама тянется через стол и берет ее за руку.