– Выбор все еще за тобой: или ты наш и подчиняешься нашим обычаям безоговорочно, или… – Мишка многозначительно пошевелил кинжалом.
– Режь, сука шпареная! Не боюсь! Меня уже убивали…
Лицо Матвея перекосилось, но Мишка готов был поклясться, что не от страха и даже не от ненависти, а от воспоминаний – что-то парень вспомнил такое, что бликующий перед глазами клинок его совершенно не пугал.
– Резать, говоришь? Ну что ж… – Мишка ухватил Матвея за волосы и отхватил кинжалом зажатую в пальцах прядь. – Ты же сам сказал, что я все понимаю…
Матвей рванулся, а потом вдруг мешком обвис в руках Дмитрия и Николы и тоненько, как девчонка, заныл:
– И-и-и…
– Кузька, огня! – приказал Мишка. – Быстро!
Кузьма метнулся глазами к двери, видимо, собирался куда-то сбегать, потом запустил руку в малый подсумок, извлек оттуда кресало и трут, замер, вопросительно уставившись на Мишку.
– Освободи поднос, – Мишка сунул руку в стоящий у стены короб и вытащил пачку берестяных листков, приготовленных для письма. – Зажигай!
Листки шлепнулись на деревянный поднос, с которого Кузька убрал кувшин из-под кваса.
– Михайла, не надо бы… – осторожно подал голос Илья.
Мишка не отреагировал и, перекрывая голосом чирканье кресала, начал нараспев:
– Волею сил, меня породивших, правом ответа за всех, подо мною стоящих…
Трут затлел, и Кузьма поднес к нему листок бересты.
– …Мудростью, в мир сей меня воплотившей…
Уголок берестяного листка начал закручиваться, чернеть и вдруг с едва слышным хлопком вспыхнул.
– …Силой текущей воды и покоем недвижимой тверди…
Кончики пальцев Роськи, вцепившегося в край столешницы, побелели, Илья отчетливо лязгнул зубами.
– …Блеском живого огня и неистовством вихрей…
– Не на-а-а-а!.. – Матвей забился в руках удерживающих его отроков.
– …
Кузьма бросил горящую бересту на пачку листков на подносе, береста, разбрасывая синеватые искорки, корчилась как живая.
– …Верой, дарующей душам бессмертье…
Листки на подносе занялись пламенем, Мишка швырнул на них прядь волос Матвея, в огне затрещало, и по горнице распространилась вонь паленого волоса. Матвей прекратил биться и застыл, уставившись в огонь.
