– Что? – спросил Чернов. – Что, Паша?
– Твою мать… – пробормотал Степан в ответ, – твою мать…
После обеда за окнами стремительно и бесшумно сгустились сумерки и повалил самый настоящий снег.
– Может, конец света близко? – предположил Чернов, клацая зубами от холода. Нос у него был красный, а под глазами лежала глубокая нездоровая синева. День выдался тяжелый, но не поехать в Сафонове они никак не могли.
– На моей машине поедем, – распорядился Степан, – я тебя потом до офиса подкину, и ты свою заберешь.
– Теперь ехать придется три часа, – пробормотал Чернов, – одни пробки будут, раз снег пошел.
Несмотря на мрачные черновские прогнозы, до Сафонова они добрались относительно быстро.
– Значит, на обратном пути застрянем, – подытожил Чернов, никак не желая прощаться с мрачной картиной жизни, нарисованной измученным воображением, – и вообще надо было резиновые сапоги надевать. Смотри, мы здесь нигде не пролезем.
Степан молчал.
Чернов бухтел всю дорогу, не закрывая рта, и Степан отлично понимал его.
Сообщение о том, что Белова пыталась прикончить его собственная жена Нина, которую они оба давным-давно знали и в гостях у которой не раз и не два пили настоянную на клюкве водку, изготовлять которую Нина была большая мастерица, потрясло обоих до глубины души.
Степан пытался заставить себя порадоваться тому, что покушение на Белова не имеет отношения к делам, творящимся на стройке, но даже с его цинизмом порадоваться никак не удавалось. Белову, заехавшему в офис по дороге из больницы, Степан старательно не смотрел в глаза. Ему, как и капитану Никоненко, было жалко Нину. С его точки зрения, ни один мужик – или баба – не стоят того, чтобы рисковать ради них благополучием или свободой.
Хотя Чернов, наверное, уверен в обратном. Вон как визжать принимается, чуть только Степан намекнет, что его драгоценная Саша может быть замешана в чем-то неприятном, а хуже того – подозрительном.
Степан не желал думать про Нину и все-таки думал. И Чернов тоже думал, потому и ворчал не останавливаясь, как истеричная собака.
– Леночка зачем-то в школу приходила, – сообщил Степан. Вместе с истеричной собакой в голову ему пришла мысль о Леночке. – Представляешь? Пришла и стала выяснять, какая у Ивана нянька, да кто с ним сейчас сидит, да сколько их вообще сменилось… Кино.
– С чего это она?
– А хрен ее знает. Я ей дозвониться третий день не могу.
Мобильный не отвечает, и дома ее тоже нет. Может, в теплые страны укатила? Она это любит, по весне особенно.
– Может, и укатила, но в школу-то ее чего понесло?
– Да говорю тебе, что не знаю! Черный, закрой окно, снег прямо в морду лепит!
– Я курю.
– Ну перестань курить! Потерпи. Ехать осталось три минуты.
– Паш, ты не знаешь, какой сегодня день недели?
Степан, на секунду отвлекшись от месива из воды, снега и машин, которое еще два часа назад называлось шоссе, взглянул на Чернова с веселым интересом. И тут вдруг сообразил, что ответить на этот вопрос, пожалуй, не может.
– А черт его знает. Пятница? Или четверг?
– Вроде пятница, – сказал Чернов неуверенно, – вот, блин, живем!.. Какой день недели – не знаем!
– Да какая тебе разница? Сегодня рабочий день, и вчера был рабочий день, и завтра будет тоже рабочий день, как бы он ни назывался.
– Уйду я от тебя, Степа, – пообещал Чернов мрачно, – вступлю в партию Леонида Гаврилина. Буду у тебя под забором лозунги выкрикивать…
– Ну-ну, – согласился Степан неопределенно.
– Не “ну-ну”, а завтра, если только завтра действительно суббота, я на работу не пойду. Может у меня раз в неделю быть личное время?
– Не может, если на этой неделе Петровича похоронили, Белова в Склиф сволокли, снег пошел, Никоненко неизвестно зачем позвонил и так далее. Так что будешь завтра работать, Черный!
– Никоненко позвонил, чтобы про Белова рассказать!
– А откуда Никоненко про Белова знает? Он что, баба Ванга? Какое ему, блин, может быть дело до нас и до наших проблем?! Отчет по Муркину сдал, и больше его ничего не должно касаться, а он звонит! Зачем?
– Вечно ты, Паш, какие-то идиотские выводы делаешь, непонятно из чего.
– Какие умею, такие и делаю. Вылезай, приехали.
Снег уже не лепил, а валил, как в новогоднем лесу. Развороченная бульдозерами земля побелела и спряталась, будто под одеяло. Котлован и кран было не разглядеть – только сплошная колышущаяся стена, на которую страшно было смотреть Казалось, что голова закружится, и затянет туда, внутрь, где нет ничего, даже воздуха, только бешеное снежное безумие.
– Черт побери, – пробормотал Степан и, увязая ботинками в раскисшей земле, побрел к конторе. Там было и холодно и грязно, стояли какие-то коробки, а на столе унылым звоном заходился телефон.
– Тамара, – крикнул Степан, топая грязными башмаками и стараясь стряхнуть с них комья песка и глины, – что тут такое? Мы переезжаем или нас обворовали?
– Здрасьте, Павел Андреевич, – выпалила Тамара, показываясь в дверях “кабинета”, – я и не знала, что вы приедете.
Как там Эдуард Константинович?
– Все в порядке. Отпустили домой. Что у нас творится?
Какие-то коробки, и телефон звонит.
