– Но остался кто-то еще, кто тогда ей звонил, – продолжил Степан, не слушая Чернова, – и тот, второй, в курсе всех муркинских дел, потому что она тогда сказала, что надеялась, что все кончилось, а оказывается, ничего не кончилось! Я тебе сам про это рассказал. Ты сложил вместе тетрадку, звонок и то, что она про ментов все время выспрашивала и про то, своей ли смертью Муркин помер, получил правильный ответ и решил, что ее сию минуту отволокут в КПЗ. И такое благородство в тебе взыграло, и такие чувства добрые, которые ты лирой пробуждал, и такое великодушие тебя охватило, что ты побежал на Дмитровку и тетрадь из сейфа упер!..
– Да не благородство, твою мать!! – заорал Чернов и вскочил, двинув стол так, что бронзовое чудище неторопливо зашаталось, сдвигаясь все ближе и ближе к краю, качнулось в последний раз и с тяжелым стуком грохнулось на пол. Покатилось и замерло где-то под креслом. Степан и Чернов проводили его глазами.
“Вот и конец всей прежней жизни”, – подумал Степан.
Время вышло. Времени больше нет.
– Я ее люблю, – сказал Чернов громко и ясно, – и мне наплевать на то, что она там натворила. Я ее люблю, и я ее прикрою. Ясно тебе?
– Ты… что? – переспросил Степан осторожно. – Что ты придумал. Черный?
– Я ничего не придумал, – ответил Чернов раздраженно, если ты ни черта не понимаешь, можешь катиться к чертям собачьим. Я все равно ее прикрою. Не было никакой тетради. Она тебе по пьяни приснилась. Тем более ты в офисе всем громогласно объявил, что у тебя из сейфа ничего не взяли. Муркин никого не шантажировал. Саша по телефону ни с кем не разговаривала. В ночь убийства она была со мной. Я с ней спал.
– Вранье какое! – сказал Степан весело. Ему почему-то сильно полегчало.
– А хоть бы и вранье! Ты все равно ничего не докажешь.
И Никоненко твой ничего не докажет!
– Ну ты, блин, даешь. Черный! А я себе всю голову сломал, какого х… ты во всю эту бодягу влез! А оказывается, по большой и чистой любви.
– Да, – подтвердил Чернов, – по ней.
Он говорит правду, понял Степан.
Он действительно любит Сашу.
Он никого не убивал. Он все тот же Черный, который хоронил Степанову мать и крестил Ивана в крошечной церковке на улице Неждановой. Кто-то другой – не Черный! – затеял всю эту бодягу. Скорее всего кто-то достаточно близкий, но не такой близкий, как Чернов.
Господи, спасибо тебе!
В голове стало легко и просторно, как будто оттуда вынесли что-то громоздкое и тяжелое, что стояло прямо посередине, мешая нормально жить. Его не смущало даже то, что, по большому счету, ничего не изменилось. Все осталось таким же тяжелым и скверным, как утром, и все-таки, все-таки совсем не таким…
Степан тяжело поднялся со стула и подошел к креслу.
Наклонился и стал шарить. Бронзовое чудовище закатилось далеко, просто так не достать. Степан, кряхтя, встал на колени и полез под кресло.
– Слушай, Черный, – сказал он оттуда, – может, нам с ней просто поговорить, а? Ну, просто спросить, что все это означает? Что-то мне худо верится, что Сашка среди ночи едет в Сафонове, подкрадывается к мужику, толкает его так, что он падает, да еще точненько виском на плиту. И сразу отбрасывает копыта. Не зовет на помощь, не стонет, не орет. А?
С чудищем в руке он выбрался из-под кресла и сел на пол.
– Смотри-ка, – сказал он удивленно, – они даже не разбились. Только почему-то не идут.
– Идут, – возразил Чернов странным спазматическим голосом, – они идут, Паша. Просто ты их держишь вверх ногами.
– Ты катайся, – прокричала Ингеборга, – а я посижу немного! Что-то я устала! Я вот тут на лавочке посижу!
– Ладно! – издалека согласился великодушный Иван. – Только вы все равно на меня смотрите, хорошо?
– Хорошо! – пообещала Ингеборга, подруливая к лавочке.
Непривычные ноги закаменели в икрах, как будто она долго лезла в гору. Худая Иванова спина и синяя кепка “Рибок” скрылись за кустами и снова возникли с другой стороны аллеи.
Уговор был такой – туда и обратно. За пределы аллеи не выезжать, а Иван – Ингеборга это уже знала – всегда соблюдал условия договора, хотя на первой стадии отчаянно торговался, выклянчивая условия получше.
Весь в отца.
Помогая себе плечами, она с трудом стащила рюкзак с мокрой спины и отыскала в нем сигареты. Конечно, курить после физической нагрузки вредно, но что ж поделаешь, если хочется Кроме того, она честно заслужила небольшой перерыв. Они катались уже часа три, и все это время Ингеборга учила, наставляла, держала за руку, показывала, как именно нужно ставить ногу, чтобы обеспечить себе свободу маневра, как преодолевать препятствия, как правильно разворачиваться и тормозить.
Как она и предполагала, коньки у Ивана были очень дорогие, почти профессиональные, а умения – никакого. Однако он быстро и с энтузиазмом учился. Высунув от усердия язык, он по сто раз проезжал все те же десять метров, чтобы шикарно затормозить рядом с Ингеборгой. Худая спина под стильной майкой моментально стала мокрой, а ручка, похожая на прутик, дрожала у нее в руке от напряжения.
Он так старался, что на него жалко было смотреть.
– Ну как?! – развернувшись, заорал он с другого конца аллеи.
