Он даже почти приготовил речь. Только Степановы должны уехать. Она сделала свое дело, доложила хозяину все, что знала, ну и пусть он теперь проваливает!
Нет, но какова оказалась сука!.. Аж из квартиры выскочила, в таком азарте была, так доложить хотела!..
Однако Степанов не уезжал, а как бы ждал чего-то, сонно глядя в сторону.
Ну и мордоворот. Господи прости!..
— До свидания! — попрощалась Ингеборга. Ей, дуре, отчего-то было весело.
— До свидания! — подхватил Иван Степанов, а его папаша повернул-таки голову и вперил тяжеловесный взгляд в Валерия Владимировича. Этот взгляд как будто отделил историка от них троих. Как Степанову это удалось, историк так и не понял, но именно в этот момент стало ясно, что они трое — с этой стороны, а историк — с какой-то другой.
— Я поеду, пожалуй, — пробормотал Валерий Владимирович, как бы оправдываясь, и шагнул в сторону. На это никто ничего не ответил, даже Иван.
Проводив глазами твидовую спину, Ингеборга сбоку взглянула на Павла Степанова и сказала Ивану:
— У тебя есть отличный шанс. Ты вполне можешь повисеть вон на той перекладине. Только на нее еще нужно влезть.
— Чего на нее лезть-то! — Иван презрительно пожал плечами и поскакал к перекладине, перебирая худыми ногами, как впервые выпущенный на улицу козленок. — Смотрите, как я полезу! Пап, смотри!
— Я смотрю.
— Это очень большая проблема? — спросила Ингеборга негромко. — Или не слишком?
— Думаю, что это совсем никакая не проблема, — ответил Павел Степанов задумчиво.
— Вы сможете как-то… защитить его от интерната для эмоционально нестабильных детей?
Степан сверху посмотрел на нее и усмехнулся.
— Дело тут совсем не в интернате. Моей бывшей супруге нет и не было до Ивана никакого дела. Никогда. Что-то здесь не так, Ингеборга. Материнские чувства в ней проснуться никак не могли, потому что просыпаться там нечему. Значит…
— Пап, я классно висю?!
— Не висю, а вишу.
— Ну, вишу!
— Ты висишь просто как супербизон!
— Мне нет дела до вашей бывшей жены, — холодно заметила Ингеборга, — мне есть дело до Ивана. Если она начнет приставать, вы сможете его защитить?
— Когда она развелась со мной и оставила мне сына, я оформил сто тысяч бумаг. Или двести. Мама на этом настаивала. Ее тоже этот вопрос… волновал. Моя бывшая жена не имеет на Ивана никаких прав. Все запротоколировано, задокументировано, скреплено печатями и штампами. Я ухлопал на это кучу денег. Леночка… Короче, это только мой ребенок, и больше ничей.
Он вдруг засмеялся, и Ингеборга взглянула на него с изумлением. У него были очень белые зубы, приятный смех и множество мелких морщин у глаз и рта.
— Но это просто замечательно, Инга Арнольдовна, что вам есть дело до Ивана и нет никакого дела до моей бывшей жены!
Ингеборга покраснела так, как будто в лицо ей брызнули настойкой жгучего перца. Даже слезы на глазах выступили.
— Я совсем не имела в виду…
Он перестал смеяться и тяжелой лапой обнял ее голову. И на секунду прижал лицом к своему плечу.
Лапа была теплой и жесткой, а плечо под клетчатой рубахой «Рибок» — широким и твердым. От него пахло тонким и горьким одеколоном, чистой кожей, свежевыглаженной шерстью рубахи и еще — совсем чуть-чуть — кухней. Должно быть, он делал что-то на этой самой кухне, когда она позвонила…
Ингеборга совершенно расслабилась, глубоко вдыхая его запах, совсем незнакомый и неожиданно близкий, и даже потянулась, чтобы обнять его, но тут он опустил свою лапу и отстранился.
Она моментально и сильно расстроилась, что ей нельзя его потрогать, и даже потянулась за его рукой, которая больше не держала ее, и пришла в себя, только наткнувшись на его странный, то ли удивленный, то ли испуганный взгляд.
Что это такое? Почему она собирается его обнимать и расстраивается от того, что не может этого сделать?
Ей следует немедленно взять себя в руки и выгнать на свет из темного угла прибалтийский здравый смысл, чтобы он наконец принял участие в ее жизни и взял на себя решение хоть каких-нибудь проблем!
— Инга Арнольдовна, а вы поедете с нами или останетесь? — Иван раскачивался на перекладине вниз головой, зацепившись ногами. Капюшон болтался у него за головой, как парашют.
Вот именно. Ей тоже очень хотелось бы знать, поедет она с ними или останется доглаживать свое белье.
Еще три часа сначала туда-сюда, а потом сюда-туда.
— Я думаю, что не поеду, Иван, — начала было Ингеборга, — сегодня суббота, и ты вполне…
— Не выдумывайте, — попросил Павел Степанов негромко, — ваш кавалер вряд ли сегодня еще раз нагрянет. Лучше съездите с нами в Архангельское. Мы как раз собирались.
Он врал. Ни в какое Архангельское они не собирались.
Больше того, он мечтал только об одном — полежать на диване в тишине и покое собственной квартиры, и чтобы на это время его драгоценный ребенок куда-нибудь испарился.
— Я не знаю, — растерялась Ингеборга, ненавидя себя за тон барышни, которая ломается, перед тем как согласиться. — Я не готова. У меня масса дел на сегодня…
— Да наплевать, — сказал он грубо, — поедемте.
— Инга Арнольдовна!.. — завопил Иван умоляюще. — Пожалуйста!
— Да, — согласилась Ингеборга, — хорошо. Спасибо за приглашение.
