— Святая земля в Иерусалиме, — сказал Степан мрачно, — а чтоб зарабатывать, работать надо, а не по митингам брехаться! Короче, так, орать — орите, а будете мешать, ребята моментально всем обеспечат досуг в райбольнице. — Он снова повернулся к Леониду Гаврилину и снова спросил нежно: — Это понятно?
Леонид Гаврилин дергал руку. Под замызганным свитером она ходила ходуном, как у эпилептика. Запрокидывал голову, тряс бороденкой, и Степан его отпустил — мало ли, может, и впрямь припадочный. Потом отошел от ящика и махнул рукой водителю «КамАЗа»:
— Проезжай!
Водитель торопливо швырнул в песок окурок и медленно, как бы примериваясь, тронул с места машину.
«Так, — подумал Степан стремительно, — или он сейчас проедет и станет ясно, что я победил, или начнутся широкомасштабные военные действия».
Ему стало страшно, но почему-то только на секунду. На ту самую секунду, что грузовик нехотя тронулся и поехал прямо на жиденькую группу людей, стоящих у него на пути.
«Ну! Расходитесь! Сейчас же! Сию минуту! Ну!! Вам же нет никакого дела до этой стройки! Девяносто процентов из вас не верят ни в какого Бога! Да и не делаем мы ничего, что могло бы его прогневать! Последние триста лет здесь был пустырь, а храм снесли еще при царе-косаре! Да разойдитесь же!..»
Грузовик мягко катил по сырому песку, все ближе и ближе.
Озираясь, как волки, мужики, составлявшие ядро людской кучки, стали расходиться по разные стороны изрытой шинами песчаной дороги. Грузовик катил к распахнутым воротам.
Степан шумно вздохнул, неожиданно осознав, что не дышал довольно долго, так что воздух теперь резал съежившиеся легкие. Ни на кого не глядя, он вытер холодный влажный лоб и пошел следом за грузовиком на свою территорию. Все мышцы ныли, как будто он все утро грузил уголь.
— Паш, что за митинг ты там устроил? — спросил Чернов растерянно. — Кому это надо? Что за чудеса человеческого общения? А если б они там все пьяные были, что бы ты делал? Сам в райбольнице отдыхал?
— Пошел в жопу, — сказал Степан устало и обернулся к охранникам, которые прятали от него глаза. — Ребят, вы от ворот ни на шаг не отходите и, если что, сразу зовите милицейских. Мне кажется, что проблем с транспортом у нас на сегодня уже не будет.
— Это точно, — пробормотал один из охранников.
— Черный, ты в администрацию дозвонился?
— Дозвонился, едут уже. Петрович ребят контролирует, все работают, все идет по плану.
Они посмотрели друг на друга и разом усмехнулись.
Жизнь была бы такой простой, если бы хоть что-нибудь в ней когда-нибудь шло по плану!..
— Ты не знаешь, Петрович нашел свой клофелин или он тоже собирается в райбольнице отдыхать?
— Я даже не знаю, что он его терял, — ответил Чернов удивленно, — а что такое клофелин?
— Да какая-то фигня от давления. Он же сердечник. Не хватает нам только, чтобы он где-нибудь с сердечным приступом свалился!
Чернов знал о Степановом отношении к сердечным болезням, поэтому в подробности вдаваться не стал.
— Ладно, Степ, я еще на ту сторону сбегаю и вернусь в контору. Ты когда уедешь?
— Если войну не объявят, то сразу после того, как деятелей из администрации дождусь. Мне бы часам к двум на Профсоюзную, а на шесть Белов «Линию график» назначил. Он должен сначала сюда подъехать, а потом на Дмитровку. Я думал, дождусь его, но не буду. На Профсоюзной опять какие-то осложнения…. — Ты молоток, Пашка, — неожиданно искренне сказал Чернов и что было силы хлопнул Степана по плечу, так что его сильно качнуло вперед. Чернов поддержал его под руку. — Настоящий полковник.
Так они разговаривали раньше, пока еще между ними ничего не стояло и не было необходимости ничего скрывать, а жизнь — смешно сказать! — казалась такой сложной, хотя на самом деле была простой и приятной. Только они тогда об этом не знали.
Через несколько минут после того, как Чернов и Степанов разбежались в разные стороны, с тихим скрипом открылась дверь в пустой вагончик. Никого не было ни внутри, ни поблизости от вагончика, только канцелярским звоном трещал желтый телефон на заваленном чертежами столе и вдалеке, на той стороне котлована, тяжело бухала чугунная «баба», забивающая сваи.
Чистая синяя куртка с оттопыренными от долгой носки карманами болталась на спинке стула. Одно движение — и крошечный пузырек с белыми таблетками легко проскользнул в карман.
Дверь тихо проскрипела и закрылась.
Телефон на столе продолжал заливаться, и чугун продолжал тяжело бухать в сырой песок.
Саша Волошина всегда старалась жить так, чтобы окружающим было совершенно ясно, что в ее жизни все не просто хорошо, а прямо-таки превосходно.
Поначалу это была игра с самой собой. Она придумала эту игру, когда стало совсем худо и неизвестно было, где взять силы, чтобы жить дальше. Игра позволяла делать вид, что силы есть, и они и вправду появлялись.
В последнее время делать вид удавалось все хуже и хуже.
Чернов совершенно точно знал что-то определенное. И Степан знал. А ей, как затравленной собаками лисице, оставалось только ждать, когда безжалостный и проворный охотник вытащит ее из норы за хвост.
