— Они что, пристают к тебе, эти соседи?
— Ну конечно, пристают, — сказала она успокаивающе, — как же иначе? Но ничего такого, с чем я не могла бы справиться.
— Конечно, — пробормотал Чернов, — раз уж ты с нашим офисом справилась, то с этими справишься в два счета.
— Я мало с ними общаюсь, Вадик. Я и дома-то почти не бываю. Прихожу, и сразу сюда. Я живу в основном здесь, а не на кухне.
Комнатка у нее была небольшая, и в ней было очень мало вещей — гардероб настоящего дерева из какого-то дорогого гарнитура, письменный стол того же происхождения, офисный лэптоп, плоский и громадный, как черное озеро, телевизор, маленький столик и диван, на котором в настоящее время сидел Чернов. Больше ничего.
Ни книг, ни посуды, ни фотографий, ни вазочек, ни трельяжа с неизменным набором косметики — ничего.
Это было странно. Очень странно.
— Ты хотел о чем-то со мной поговорить, — сказала она и села, скрестив ноги, прямо на пол, на коричнево-белый толстый ковер, — о чем?
Чернов был рад, что она не села рядом с ним.
— Саш, — начал он и остановился. Он знал, что ему будет трудно говорить с ней об этом, но он не знал, что это будет почти невозможно. — Саша…
— Что?
Если он собирается сказать ей, что она убила несчастного Муркина, пусть произнесет это сам. Она не станет ему помогать.
— Саш, мы знаем, что этот тип тебя шантажировал, — выпалил Чернов единым духом. Спине стало жарко, и пересохло во рту. — Степан слышал, как ты говорила по телефону. Ты надеялась, что все кончилось, а оказалось, что все продолжается…
— Значит, все-таки Степан подходил, — проговорила она так, как будто говорила не она, а кто-то другой. — Мне тогда послышались в коридоре какие-то шаги, но я думала, что это просто кто-то мимо прошел…
— Сашка, — попросил Чернов шепотом и, взявшись двумя руками, отодвинул в сторону маленький столик с кофе, который разделял их. — Сашка, что произошло? Почему он тебя шантажировал? Ты расскажи мне, Сашка!..
— Хорошо, — согласилась она. Теперь щеки у него были того же цвета, что и белые волосы, — только я хочу, чтобы ты сейчас же позвонил Степану. И Белову. Пусть они приедут. Я расскажу. Но только всем троим.
— Вы все правильно поняли, ребята. Хотя я не знаю, как вы догадались. Ах да… — Она улыбнулась тусклой улыбкой. — Ты же слышал, Степа, как я говорила по телефону.
— Ну да, — согласился Степан. Он был мрачен и не хотел слушать никаких историй.
Зачем Черный все это затеял, мать его!.. Да еще Петровича только схоронили…
— Саш, ты… не нервничай так, — из угла сказал Белов тихо, — хочешь сигарету?
— Да. Спасибо, Эдик. Ну вот…
Степан, кое-как пристроившийся на подоконнике — больше сидеть было негде, — с тоской посмотрел вниз, на волю.
Чистое стекло дробило и умножало апрельское солнце. В доме напротив мыли окна, и, открываясь, они взблескивали нестерпимо. На хоккейной коробке — неизменной принадлежности всех московских дворов, появившихся в семидесятые, — мальчишки гоняли мяч, и ржавая сетка сотрясалась от ударов с дребезжащим и очень весенним звуком.
У Ивана на сегодня был намечен бассейн.
Может, поехать прямо сейчас в этот оздоровительный центр? Опыт неожиданных — как снег на голову — приездов у него теперь есть. Приперся же он тогда в Парк Горького!.. Как она выглядит на роликах и в плотных черных штанах, обтянувших совершенные ноги, он знает. Теперь хорошо бы посмотреть, как она выглядит в купальнике.
Мокрая эластичная ткань повторяет все, что только можно повторить. Энергичную грудь под гладкой тканью он помнил с самой первой встречи, когда протискивался в дверь в сантиметре от этой самой груди — и это его развлекало, идиота! Мокрые волосы она скорее всего заправляет за уши, или там, в этом бассейне, всех заставляют напяливать на голову шапки?.. Впрочем, даже резинка на голове вряд ли может ее испортить. От физических усилий она ровно и сильно дышит, так что ходят стройные полированные бока, как у молодого дельфина. Вода блестит на белой и очень гладкой коже, и ноги попирают узорчатый кафель уверенно и изящно. Иван носится вокруг нее, фыркает, подныривает и судорожно молотит руками, как собачонка, и весело им, и славно, и нет никакого дела до него, Павла Степанова, который сидит сейчас на подоконнике в тесной и чистой комнатке и не знает, что ждет его дальше!..
На этом месте он страшно рассердился. На себя за идиотские слюнявые мечтания, а на Ингеборгу с Иваном, что было уж совсем нелогично, за то, что им хорошо и без него.
— Саш, — начал он резко, — ну что ты жилы из нас тянешь? Давай говори что хотела, и вместе подумаем, как нам с этим быть.
— Да, — согласилась она испуганно, — да, конечно. Просто мне трудно, Степа…
Чернов сделал зверское лицо и исподтишка показал Степану кулак, но в данный момент высокие черновские чувства Степана не волновали. У него было полно своих, не менее высоких.
