Прогулка, проверка, передача, конь с малявой, проверка, прогулка, обыск, суд с очередным продлением.
Весна кончилась, огромная страна горела черно-желтым остроязыким пламенем лесных пожаров, города задыхались в густом чаду, и в разгар жаркого лета темно было от дыма, будто началось бесконечное солнечное затмение. По радио передавали какие-то дикие новости: о партизанах, воюющих в Приморье, о умирающих детях, о том, почему заливают бетоном могилы кремлевских бонз… Впрочем, каждый выпуск завершался неизменной оптимистической мелочью — то президент сироту поцелует, то премьер-министр с медвежонком сфотографируется.
А в соседней камере умер от жары один старик и теперь им разрешили открывать кормушки. Тюрьма наполнилась непрерывным крикливым многоголосьем.
Вова задыхался, не мог встать, метался, путаясь в сыром белье и даже матрас у него был насквозь мокрый от пота.
— Владимир Алексеич, поедемте? В Крайске сейчас зима.
— Какая зима? Все врешь, мучаешь меня.
— А хоть бы и лето? Все равно там лучше, согласитесь. И прохладней — Сибирь! И ходите, где хотите. Купаться, опять же — река чистейшая, тайга кругом. Квартиру вам найдем какую-нибудь на первое время. Поедемте, право слово!
— Еду, еду. Только отвали, — Вова отвернулся к стене и закрыл глаза. Влажная, горячая подушка липла к щеке.
Проснувшись, он долго оглядывал незнакомую комнату. Выцветшие желтые обои, непокрытый деревянный стол у окна (стекло все в многолетней пыли), рассохшаяся дверь, а на двери — потемневший портрет какого-то бородача. Сам Вова лежал на кровати с непривычно высокими сплошными спинками и был накрыт толстым разноцветным лоскутным одеялом. Жарко почему-то не было. Вова встал, прошелся зачем-то от стены к стене. Пол был холодный и грязный.
Сел на кровать, укутался в неизвестное цветастое одеяло. Его бил озноб.
Он ничего не понимал, да и не хотел сейчас понимать. Посидел, тупо поглядел в стену и в конце концов решил просто лечь спать.
— Вставайте! Ну, совсем от вас не ожидал. Вставайте же! — Вова увидел над собой белое усатое лицо. Нечаев тряс его за плечо — сильно, так что голова металась из стороны в сторону. Он видел, что Вова проснулся, но все равно продолжал трясти и увещевать.
— Все, все… Да перестаньте, я уже проснулся!
— Ну, слава богу. Сейчас я вам покажу квартиру, а дальше уж обживайтесь сами. Спешу.
— Подождите. Я не соглашался на побег, почему вы меня увезли?
— Вы согласились, — напускная веселая суетливость исчезла, Нечаев смотрел насмешливо и жестко. Вове стало страшно — это был уже не призрак, в которого можно и не верить. Это был живой человек с белой, как сметана, кожей, аккуратными усами и серыми, равнодушными глазами. Сергей Геннадьевич Нечаев. «Вот я и попался, — подумал Вова, — вот и все».
— Да не беспокойтесь вы. Вот, я вам принес одежду. Одевайтесь, я покажу вам квартиру, — повторил он и протянул Вове сверток.
Темно-серые брюки, белая рубашка и толстый фланелевый халат — «шлафрок» мелькнуло позабытое словечко. Вова торопливо оделся — все сидело не то чтобы неудобно, но непривычно, все линии и изгибы скроены были иначе.
— Держите, — Нечаев сунул ему пару каких-то узорчатых домашних туфель. Один был когда-то прожжен.
— Ну, прекрасно. Что вы, как ребенок, в самом деле? Я думал — серьезный товарищ, настоящий революционер. Идемте, — и, ухватив Вову за локоть, он повлек его к дверям.
— Подождите! — Вову кольнуло страшное подозрение, — какой сейчас год? К себе вы, что ли, меня затащили?
— Нет, нет. Да идемте же, я спешу, — не глядя, отвечал Нечаев и почти потащил Вову к дверям.
Вышли в небольшую квадратную комнатку. Здесь была еще одна дверь — правда, забитая серыми досками — и лесенка, убегающая вниз, в темноту. Под низким потолком на крюке висела керосиновая лампа — оранжевый, живой свет.
Нечаев снял ее с крюка и пошел вниз.
— Я Вас тут во флигеле подселил. Сам дом — выйдем, увидите — давно заброшен, и уже лет тридцать как отошел казне — ну и стоит запертый, ветшает потихоньку. Настоящее дворянское гнездо раньше было — а потом выкупил купчина, миллионщик один. Он и пристроил сей нелепый флигелек — весь дом в саду, а вот выпер на улицу, окнами на кабак, — он неприятно рассмеялся, — ну, сами увидите. Сад хорош, правда, не сейчас. А вот в дом лучше не лезьте — поди, прогнило все, не ровен час…
Они спустились в узкий коридор, с одной стороны которого тянулся ряд маленьких тюремных окошек, а с другой — заколоченных дверей. Вова увидел сваленные в углу рассохшиеся серые доски и сразу подумал, что лесенка тоже, наверное, совсем недавно была заколочена. «Во что я вляпался?» — с тоской и страхом подумал он.
Они шли по коридору: Нечаев впереди, держа лампу над головой, Вова сзади, поглядывая в окна. Сугробы, тонкие черные стволы, хмурое серое небо. Зима. Господи, кошмар какой-то! Не хочу, не может быть этого!
— Здесь вот у нас — у вас, верней сказать, кухонька, так же и прихожая и даже гостиная в некоторых случаях, — он снова выдал скрипучий смешок.
