– Просто судьи ничего не смыслят в нашем деле, вот почему и упекли меня в тюрьму.
– Как вас понимать? – спросила я. – Очевидно же, что изготавливать фальшивые монеты нехорошо, верно? Хотя бы потому, что это нечестно по отношению к людям, которым они достаются.
– Нечестно, ваша правда. Только неужто вы думаете, что вся наша фальшивка попадает в ваш кошелек? Что-то может и попасть, конечно, – ну, в таком случае, значит, вам не повезло. Однако основная часть поддельных денег благополучно вращается между нами же. Скажем, я суну монетку приятелю за жестянку табаку. А он расплатится ею за что-нибудь со своим приятелем, а тот в свою очередь отдаст Сьюзи или Джиму – за шмат баранины, украденной с торговой баржи. Сьюзи или Джим вернут монету обратно мне. Чисто семейное дело, никому никакого вреда. Но когда судьям говоришь «фальшивомонетчик», им обязательно слышится «вор» – и вот за это я должна заплатить пятью годами…
Мне никогда и в голову не приходило, что существует такая вещь, как воровская экономика, сказала я; и доводы Нэш в защиту подобного экономического уклада звучат весьма убедительно. Девушка кивнула и сказала, что мне надо непременно поднять эту тему, когда я в следующий раз буду обедать с каким-нибудь судьей.
– Хочу попробовать потихоньку-понемногу повернуть дело в свою пользу, через дам вроде вас.
Последние слова Нэш произнесла без тени улыбки, и я не поняла, шутит она или говорит серьезно. Я сказала, что впредь буду внимательно разглядывать все шиллинги, попадающие в мои руки, и тогда она улыбнулась:
– Так и делайте. Как знать, может, прямо сейчас в вашем кошельке лежит монета, отлитая и обрезанная мною.
Однако, когда я спросила, как отличить поддельную монету от настоящих, Нэш проявила сдержанность. Есть, конечно, кое-какие признаки, но…
– Я, знаете ли, должна хранить секреты своего ремесла, даже здесь.
Она невозмутимо смотрела мне в глаза.
– Надеюсь, вы не имеете в виду, что собираетесь взяться за старое, когда выйдете на свободу? – спросила я.
Нэш пожала плечами. Ну а чем еще ей заниматься-то? Она же сказала, что сызмалу обучена мошенству. Родне не понравится, если она вернется к ним вся такая добропорядочная.
Очень жаль, вздохнула я, что ей больше не о чем думать, кроме как о преступлениях, которые она совершит через два года.
– Ага, жаль, – согласилась Нэш. – Но что еще здесь остается делать? Разве только считать кирпичи в стенах или стежки в шитье – так я уже вдоволь насчиталась. Или гадать, как там мои детки, без матери-то, – так я уже вдоволь об этом надумалась. Ох и тяжкие это думы!
Возможно, стоит подумать, почему ее дети остались без матери, сказала я. Стоит подумать обо всех прошлых беззакониях, которые и привели ее в тюрьму.
– Думала, да еще как! – рассмеялась она. – Целый год! Здесь все об этом думают – любую спросите. Первый год в Миллбанке, знаете ли, страшная штука. Клянешься, что скорее голодать будешь, вместе с детками своими, чем еще раз совершишь что-нибудь противозаконное и снова окажешься в тюрьме. Готова пообещать что угодно кому угодно – вот насколько раскаиваешься. Но это только в первый год. Потом раскаяние проходит. И, размышляя о своем преступлении, уже не думаешь: «Не сделай я так, не попала бы сюда», а думаешь: «Вот если бы я сделала все ловчее…» Ну и обмозговываешь разные хитрые махинации и кражи, которые совершишь на воле. Думаешь: «Они, значит, упекли меня за решетку, потому что сочли злодейкой? Ну ладно, в таком разе будь я проклята, если через четыре года не покажу им, что такое настоящее злодейство!»
Она весело подмигнула. С минуту я молча смотрела на нее, потом наконец проговорила:
– Вы ведь не ожидаете, что я скажу: «Ах, как мне приятно слышать от вас подобные речи…»?
Нет, тотчас откликнулась Нэш, ничего подобного она, разумеется, не ожидает.
Когда я поднялась на ноги, она отступила от своей свернутой койки и прошла со мной три или четыре шага до решетки, словно провожая.
– Было очень приятно побеседовать с вами, мисс, – сказала она. – И да, будьте повнимательнее с шиллингами!
Непременно, ответила я, высматривая в коридоре надзирательницу. Нэш кивнула, а потом спросила:
– А вы сейчас к кому пойдете?
Вопрос прозвучал вполне невинно, а потому я осторожно ответила:
– Ну… возможно, к вашей соседке, Селине Доус.
– А, к
Теперь она нравилась мне гораздо меньше.
Миссис Джелф быстро явилась на мой зов и выпустила меня из камеры, после чего я и впрямь направилась к Доус.
Мне показалось, лицо у нее стало бледнее прежнего, а руки еще больше покраснели и огрубели. На мне был плащ, плотно стянутый на груди, и я ни словом не упомянула ни о своем медальоне, ни о том, что́ Доус говорила мне в прошлую нашу встречу. Но я сказала, что думала о ней. И думала обо всем, что она рассказывала про себя. Расскажет ли она сегодня еще что-нибудь?
– Так чего еще рассказывать-то? – спросила Доус.
Ну, может, она подробнее поведает о своей прежней жизни, до тюрьмы?
– Когда вы стали… такой? – спросила я.
