Прежде чем надзирательница задвинула деревянный щиток, я мельком увидела на шее Джекобс ворот смирительной одежды – не камзола, мне показалось, а рубахи с зашитыми черными рукавами и затяжными ремнями. Когда ключ повернулся в замке, вновь грохнул удар в дверь (похоже, Джекобс колотилась головой), а потом послышался приглушенный крик, полный невыразимого отчаяния:
– Не оставляйте меня здесь, мисс Хэксби! О, мисс Хэксби, простите меня! Я буду смирней овечки!
Истошный этот крик был гораздо страшнее брани и проклятий. Я повернулась к матронам. Они ведь не собираются оставить арестантку там, правда? Одну, в кромешной тьме? Лицо мисс Хэсби приняло суровое, непреклонное выражение. Надзирательницы будут наведываться к ней с проверкой, сказала она; а через час принесут хлеба.
– Но… такая жуткая темнота, мисс Хэксби!
– Темнота – это наказание, – коротко ответила она.
Взяв свечу, мисс Хэксби двинулась прочь; ее седые волосы смутно белели во мраке. Мисс Ридли затворила обитую дверь. Вопли женщины стали еле слышными, но слова я по-прежнему разбирала.
– Чертовы суки! – орала она. – Будьте вы обе прокляты – и дамочка ваша тоже!
Несколько секунд я стояла на месте, наблюдая, как меркнет свет вокруг, и слушая крики Джекобс, теперь уже совсем дикие, а потом бросилась следом за пляшущим огоньком, да так поспешно, что оступилась и едва не упала.
– Суки вы! Суки конченые! – вопила женщина (а может, и сейчас все еще вопит). – Я же подохну тут в темноте – слышишь, дамочка? Подохну, как вонючая крыса!
– Все они так говорят, – угрюмо проворчала мисс Ридли. – Жаль, никто не подыхает.
Я ожидала, что мисс Хэксби ее одернет, но она промолчала. Просто шла и шла вперед – мимо кандальной, вверх по наклонным коридорам и винтовым лестницам. У входа в женский корпус она нас оставила, чтобы вернуться в свой ярко освещенный кабинет, а мисс Ридли повела меня дальше, на третий этаж. Когда мы проходили через дисциплинарный блок, я увидела миссис Притти еще с одной матроной: они стояли впривалку к решетке камеры Джекобс и следили за двумя арестантками, которые швабрами отмывали пол от нечистот. Передав меня миссис Джелф, мисс Ридли удалилась, а я взглянула на славную женщину и закрыла лицо ладонями.
– В темной побывали, да? – негромко промолвила она.
Я кивнула. Потом спросила: да разве же можно так обращаться с узницами? Миссис Джелф не ответила, только отвела взгляд и печально вздохнула.
В ее блоках, как и в других, стояла непривычная тишина: женщины в камерах сидели тише мыши, встревоженные и настороженные. Все, к кому я заходила, сразу принимались расспрашивать о происшествии: кто «сорвался с цепи», что она покрушила и как с ней поступили?
– Небось в темную отправили? – с содроганием спрашивали они.
– Она сейчас в темной, да, мисс Прайер? А кто? Моррис?
– Это Бернс буйствовала, да?
– А сама она сильно пострадала?
– Верно, сейчас уже сожалеет, что учинила такое.
– Меня один раз сажали в темную, мэм, – сказала Мэри Энн Кук. – Самое жуткое место из всех, где бывать доводилось. Некоторые девушки вот нисколечко не боятся темноты, но только не я, мэм. Только не я.
– И не я, Кук, – ответила я.
Даже Селина, похоже, поддалась общему настроению. Она расхаживала взад-вперед по камере, бросив свое вязанье на столе. При виде меня она остановилась и сложила руки на груди, но продолжала нервно переступать с ноги на ногу – мне захотелось подойти к ней, обнять и успокоить.
– С кем-то срыв приключился, – сказала Селина, пока миссис Джелф все еще запирала решетку. – С кем? С Хой? Или с Фрэнсис?
– Вы же знаете, что мне нельзя говорить, – растерялась я.
Селина отвела взгляд в сторону.
– Да я просто вас испытывала, – сказала она. – Я прекрасно знаю, что сорвалась Феба Джекобс. На нее надели камзол с винтовыми стяжками и увели в темную. По-вашему, с ней милосердно поступили?
После некоторой заминки я задала встречный вопрос: а милосердно поступила Джекобс, причинив всем столько беспокойства?
– Думаю, все мы здесь уже забыли, что такое милосердие, – ответила Селина. – И не испытывали бы в нем потребности, если бы дамы вроде вас не приходили и не бередили нам душу своими добрыми манерами!
Голос ее звучал резко – как голос Джекобс или мисс Ридли. Я села, положила руки на стол и заметила, что пальцы мои дрожат.
– Надеюсь, вы имели в виду не то, что сказали, – тихо проговорила я.
– О, я сказала ровно то, что хотела! – раздраженно возразила Селина. – Знаете ли вы, до чего ужасно сидеть за решеткой, в тесном окружении стен, и слышать, как узница громит свою камеру? Это как если бы тебе швыряли песок в лицо, но запрещали моргать. Ты словно испытываешь нестерпимый зуд или жгучую боль – и ясно понимаешь, что умрешь, если не закричишь! Но когда начинаешь кричать, сразу осознаешь: ты просто животное! Но вот является мисс Хэксби, является капеллан, являетесь вы – и тогда нам нельзя быть животными, мы вынуждены становиться людьми. Ах, лучше бы вы вообще не приходили!
