То место, которое Лев Давидович занимал в дооктябрьском периоде революционного движения, т. е. место — никакое, аннигилирует и все националистическо-шовинистические взгляды на русскую революцию, и на обозначенную сталиниздами роль Сталина, который «поправил» Ленина и Троцкого, перейдя к строительству социализма в отдельно взятой стране.
Но это старый троцкизм, как назвал его Иосиф Виссарионович. Новый троцкизм для наших «марксистов» и сталиниздов еще страшнее…
Иосиф Виссарионович разъясняет и почему накануне Октября Троцкий примкнул к большевикам:
«Мог ли Троцкий при таком положении дел не спрятать своего груза в шкаф и не пойти за большевиками, он, не имевший за собой сколько-нибудь серьёзной группы и пришедший к большевикам, как лишённый армии политический одиночка? Конечно, не мог!»
Понятно, что видя развитие революции в период от Февраля, Иудушка понял, если большевики придут к власти без его участия, то после ему точно абсолютно ничего не светит. Он воспользовался моментом, когда каждый штык был важен. Именно временный отказ Троцкого от антиленинской позиции позволил ему войти в партию и занять в ней определенную позицию.
Но только на очень непродолжительное время, почти одним периодом восстания в Петрограде и ограниченного.
И уже на 10-м съезде ВКП(б) он со своей профсоюзной дискуссией оказался в открытой оппозиции к ленинской группе. Разгром попытки антиленинского выступления на съезде и принятие решения о запрещении в партии фракционной деятельности снова отбросили Троцкого на обочину большой политики и вынудили жало на время спрятать. Но сразу же после смерти Ильича эта сволочь снова выползла, только поменяла «камуфляж».
На сцену вышел новый троцкизм. Теперь перекрашенный под ленинизм.
Иосиф Виссарионович новый троцкизм стал так же, как и старый, характеризовать с «перманентной» революции. Но мы эту революции снова пока отложим, уж больно занимательные, повторюсь, с этой теорией происходили вещи, с ней нужно отдельно разбираться.
А дальше — вопрос партийности:
«Старый троцкизм подрывал большевистскую партийность при помощи теории (и практики) единства с меньшевиками. Но эта теория до того оскандалилась, что о ней теперь не хотят даже и вспоминать.»
Т. е., уже по одной из идеологических установок троцкизма произошла удивительная вещь — она была самим Троцким отброшена. Лев Давидович забыл, что он когда-то пытался скрестить ежа и ужа, выступая со своим Августовским блоком и перекрасился в самого что ни на есть партийного большевика, только с одним нюансом, отмеченным Сталиным:
«Для подрыва партийности современный троцкизм придумал новую, менее скандальную и почти „демократическую“ теорию противопоставления старых кадров партийному молодняку. Для троцкизма не существует единой и цельной истории нашей партии. Троцкизм делит историю нашей партии на две неравноценные части, на дооктябрьскую и пооктябрьскую. Дооктябрьская часть истории нашей партии есть, собственно, не история, а „предыстория“, неважный или, во всяком случае, не очень важный подготовительный период нашей партии. Пооктябрьская же часть истории нашей партии есть настоящая, подлинная история. Там — „старые“, „предисторические“, неважные кадры нашей партии. Здесь — новая, настоящая, „историческая“ партия. Едва ли нужно доказывать, что эта оригинальная схема истории партии есть схема подрыва единства между старыми и новыми кадрами нашей партии, схема разрушения большевистской партийности.»
Кроме того, что как идеология, троцкизм оказался, мягко выражаясь, нестабильным по уже одному из главных его положений. А если не мягко — совершенно бесстыжий кульбит.
