Затем он стал давать имена и другим фигурам, а Феликс при этом либо сразу соглашался с очередным именем, либо пытался его оспорить. Пешка — «Элиас». Еще одна пешка — «Алексей». Слон — «Иржи». Ладья — «Отто». Еще одна ладья — «Пауль». Конь — «Берковиц». Слон — «Яцек».
Брайтнер взял в руку королеву.
— Давай назовем ее «Фрида», папа. Как маму!
Отец Феликса улыбнулся:
— Вот уж нет, Феликс! Королеву тоже могут съесть, а мы ведь не хотим, чтобы нашу маму съели, да?
— Ты прав! Мне не хотелось бы, чтобы маму съели… Уж если что–то и есть, то курятину!
— Значит, мы назовем королеву «Мириам». Мне это имя кажется вполне подходящим.
— А кем была Мириам, папа?
— В Библии она была сестрой Моисея.
— Я тоже хотел бы иметь такую сестру, папа!
— Феликс, ты хочешь поиграть еще или уже устал?
Мальчик пожал плечами.
— Если я уйду прямо сейчас, мама заставит меня помогать ей накрывать на стол.
Брайтнер рассмеялся.
— Тебе известно, что в казарме происходит то же самое? Солдаты тоже увиливают от работы. Они называют это «отсидеться в лесу». Давай спустимся вместе, я помогу тебе и маме накрыть на стол. Уже, по–моему, пора ужинать.
9 часов вечера
Они ввосьмером выстроились полукругом у трупа Яна, а Моше присел на корточки и пощупал пульс на шее старика. Затем он поднял голову и посмотрел на остальных:
— Все, уже ничего не сделаешь.
— Ну тогда помогите мне кто–нибудь, — сказал раввин.
Элиас и Берковиц перенесли тело вглубь барака — к самой дальней стене. Там раввин уложил труп ногами к двери. Выбрав несколько из обрывков бумаги, которые раскладывал на столе Моше, он положил их на лицо Яна. Затем подхваитл одеяло и прикрыл им тело.
— Бедный Ян, какой убогий талит[63] тебя покрывает… — прошептал он.
Потом Элиас оторвал зубами кусочек материи своего одеяния. Вслед за ним, посомневавшись пару секунд, то же самое сделали Моше, Берковиц, Иржи и Мириам. Остальные заключенные отошли чуть поодаль.
— Кто–нибудь хочет что–нибудь сказать? — спросил раввин.
Стоящие у тела Яна переглянулись.
— Я знал его не очень хорошо, — сказал Моше. — Он, по–моему, был портным или кем–то в этом роде. Что я могу сказать совершенно точно, так это что я никогда не видел, чтобы он кого–то обижал. Он не лез вперед и не толкался локтями, чтобы пробраться раньше других в умывальную комнату, и когда выстраивалась очередь на получение похлебки, он всегда вставал в эту очередь одним из первых, хотя всем известно, что самые лучшие куски находятся на дне котла. И если у него имелась возможность кому–нибудь помочь, он обязательно помогал…
— Здесь, в лагере, это самый верный способ побыстрее отправиться на тот свет, — прошептал Яцек Паулю.
Они, стоя вдвоем поодаль, наблюдали за этим ритуалом через просвет между развешенной на веревках одеждой. Элиас посмотрел на Мириам и жестом предложил ей прочитать кадиш[64], но она отрицательно покачала головой. Тогда Элиас набрал полные легкие воздуха и сам начал читать поминальную молитву. Евреи подошли к кранам и еще остававшимися в них каплями воды «омыли» себе ладони.
Затем заключенные снова собрались вокруг стола — все, кроме Иржи. «Розовый треугольник» уселся на полу на корточках. У него был взволнованный вид, в глазах поблескивали слезы: хотя он пробыл в лагере уже семь месяцев, ему до сих пор так и не удалось привыкнуть к тому, что рядом постоянно ощущается дыхание смерти…
И вдруг Иржи резко поднялся и выпрямился во весь рост. Закрыв глаза, он опустил голову на грудь и начал петь. Это была ритмичная песня, чем–то похожая на старинные цыганские напевы.
— Что это? — шепотом спросил Берковиц у Моше.
— Эндеча, — сказал ему в ответ Моше тоже шепотом. — Похоронная песнь сефардов[65]. Иржи то и дело подкидывает какие–нибудь сюрпризы.
«Розовый треугольник» пел с такой тоской в голосе, что слушавшие его заключенные едва не плакали. Наконец прозвучала последняя нота. Она на несколько мгновений зависла в воздухе, а затем снова стало очень тихо.
Иржи открыл глаза, словно бы придя в себя после транса, и спросил:
— Ну, и что нам теперь делать?
— У нас еще есть время. Целых одиннадцать часов.
— Но мы очень устали и проголодались, — сказал Берковиц. — Еще немного — и мы уже не сможем шевелить своими мозгами. Я чувствую себя сильно ослабевшим. Единственное, чего я сейчас хочу, — так это лечь спать.
— Он прав, — сказал Моше. — Еще немного — и мы уже не сможем даже разговаривать. У меня пересохло в горле, и я все больше и больше устаю. Нужно принять решение прямо сейчас.
— Да, нужно принять решение прямо сейчас, — Яцек, произнеся эти слова, уставился на Мириам, однако Пауль, бросив на него испепеляющий взгляд, заставил его отвернуться.
— Послушайте, у нас есть клочки бумаги и карандаши, — сказал Берковиц. — Продолжать этот спор и дальше нет никакого смысла. Я предлагаю нам всем проголосовать и затем посчитать голоса.
— Единственное свободное голосование в Третьем рейхе… — прокомментировал данное предложение Моше.
