— Не будет большого вреда, если Феликс ляжет спать чуть–чуть попозже. Идите наверх. Я тем временем наведу здесь порядок… Когда я закончу, Феликс, я приду за тобой и уложу спать.
Мальчик поспешно встал со стула. Шахматы интересовали его не так уж сильно, однако они были хорошим поводом для того, чтобы лечь спать чуть–чуть попозже.
— Хорошо, — кивнул Брайтнер. — Пойдем, Феликс.
Отец и сын поднялись вверх по лестнице, направляясь в комнату на мансардном этаже. Феликс перескакивал с одной ступеньки на другую с фальшиво–показной бодростью уже уставшего, но не желающего ложиться спать ребенка.
— Ты уверен, что еще хочешь поиграть, Феликс?
— Ну конечно, папа!
Они расположились у шахматной доски — каждый со своей стороны.
— Чей ход, папа?
— Твой, Феликс.
Мальчик ухватился пальцами за пешку и передвинул ее сразу на три клетки вперед.
— Так нельзя, Феликс. Пешка может перемещаться только на одну клетку за один ход.
— Но эта моя пешка — особая, папа. Я ее натренировал. Ее в казарме заставляли делать много всяких физических упражнений — с утра и до вечера. Сначала она научилась перемещаться на две клетки за один ход, а затем даже и на три… Понимаешь, я создал специальный отряд — отряд пешек–прыгунов. Они такие прыткие, что могут напасть даже на коня.
Брайтнер улыбнулся.
— Это — пешка, Феликс. Она перемещается за один ход только на одну клетку, причем только вперед. Кроме того, не нужна тебе никакая пешка–прыгун.
Феликс окинул взглядом шахматную доску. Его уже клонило в сон, а потому мысли у него путались. Он, не долго раздумывая, сделал ход какой–то фигурой. И вдруг отец съел его пешку слоном. Мальчик едва не заплакал.
— Минус еще одна пешка, — сказал Брайтнер сыну. — Теперь у тебя, если не считать короля, осталось только восемь фигур.
— Я все равно выиграю, папа.
Брайтнер улыбнулся:
— Посмотрим.
— Кто–то хочет что–нибудь сказать?
Моше глянул на Отто. Даже этот несгибаемый политзаключенный и тот, похоже, выдохся. Усталость, голод, жажда — все это уже начало сказываться.
— Берковиц?
— Мы можем проголосовать еще раз…
— Вот только толку от этого все равно не будет, разве не так?
Моше посмотрел на остальных заключенных. Иржи отвел глаза. Мириам молча сидела в углу, сосредоточенно о чем–то думая.
— А если мы откажемся выбирать? — спросил Элиас.
— То есть как это откажемся?
— Когда завтра утром время выйдет, мы скажем коменданту, что мы никого не выбрали. Давайте отдадим себя в руки Господа.
Берковиц, обдумав слова Элиаса, сказал:
— Ну и чего мы тем самым добьемся? Нас просто расстреляют всех восьмерых.
— Неужели вы не понимаете? Мы и так уже обречены. Все обречены. Даже ты, — Элиас повернулся к Паулю. — Да, даже ты обречен, хотя твой отец — генерал–майор. Русские находятся всего лишь в нескольких сотнях километров отсюда. Очень скоро этот ваш могучий рейх рухнет, причем с позором. Думаешь, в Берлине о тебе сейчас кто–то переживает? Ты тешишь себя надеждой, что твой отец тебя защитит, а ведь ты даже не знаешь, жив ли он.
Бывший эсэсовец, вздохнув, промолчал: реплика Элиаса угодила прямо в цель.
— Брайтнер вполне может сказать, что ты погиб в результате несчастного случая — например, несчастного случая, подстроенного каким–нибудь мерзким евреем. Он, Брайтнер, пытался тебя защитить, но судьба распорядилась так, что… Здесь, в лагере, есть тысяча вариантов того, как можно умереть. А результат все равно один.
— Нам неизвестно, действительно ли Брайтнер хочет убить нас всех восьмерых, — сказал Берковиц. — У нас нет никаких оснований так полагать.
— Мы в любом случае все умрем — то ли здесь, то ли в крематории. Однако если мы не станем называть Брайтнеру ничьего имени, мы победим, а он проиграет. Это будет означать, что ему не удалось нас сломить. Мы окажемся более сильными, чем он, — несмотря на всех его часовых и все его пулеметы. Он может отправить нас на тот свет, но он, по крайней мере, не может заставить нас обрекать кого–то одного на смерть.
Моше подошел к мужу женщины, которую любил. На его губах играла свойственная ему ироническая улыбка.
— У нас есть возможность пожертвовать одним из нас ради спасения остальных семерых. Этого, по–твоему, мало, Элиас? Вспомни, что Авраам был готов пожертвовать своим сыном Исааком. А у нас, к счастью, есть возможность пожертвовать не сыном, а всего лишь тем, кто нас мучил.
Моше посмотрел на Яцека. Тот выдержал его взгляд.
Берковиц кивнул. Отто тоже дал понять, что согласен.
— Смерть Алексея не принесла никакого результата, — сказал Моше. — А потому теперь…
— …у вас не остается никого, кроме меня, — усмехнулся Яцек, не выказывая абсолютно никакого страха.
— Думаю, что все остальные со мной согласны.
— Да, — без малейших колебаний сказал Отто.
— Да, я тоже согласен, — кивнул Берковиц.
— Иржи?
— Какой смысл об этом спрашивать? Посмотрите сюда, — Иржи закатал одну из своих штанин аж до паха. Его ляжка была покрыта синяками. — Ты это помнишь, Яцек? Когда Алексей был занят чем–то другим и не мог никого бить, ты лично дубасил меня, чтобы угодить немцам.
— Элиас?.. Хотя нет, ты не будешь голосовать, это нам уже известно. Пауль?
