— Только если ты хочешь, Доррит.
Но я рассказала. Рассказала о Джоке и моей любви к нему. Юханнеса не рассмешил тот факт, что я говорила о любви к собаке или любви Джока ко мне. Он слушал внимательно все, что я говорила. Я все говорила и говорила. О саде, о доме, даже о Нильсе.
Потом Юханнес рассказал мне о женщине, в которую он был влюблен, когда ему было пятьдесят лет — ровно столько, сколько мне сейчас. Он был очень счастлив с ней. Они даже жили вместе. Но, забеременев, подруга его бросила.
— Когда она сказала, что беременна, я так обрадовался. Я страшно гордился тем, что мне предстоит стать отцом. Но как-то, вернувшись с пробежки, я обнаружил, что ее туфли и куртка исчезли, гардероб опустел, с полочки в ванной пропали все туалетные принадлежности. Не было ни компьютера, ни фотографий, ни ее любимых книг. Все исчезло. Мое сердце превратилось в кусок льда. Я больше не мог любить. Не мог заниматься любовью. Не мог даже подумать о близости с другим человеком. А время шло. Мне стукнуло шестьдесят — и вот я здесь. На стеклянной горе. Точнее, в стеклянной горе.
— И что ты сейчас чувствуешь? — спросила я.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Юханнес, хотя по его лицу я прочитала, что он все понял.
— Сейчас ты смог бы?
— Смог что? — спросил он с улыбкой, словно поддразнивая меня.
Я смутилась.
— Ну… ты знаешь… — пробормотала я.
У меня горели щеки. Наверно, я покраснела от смущения.
Мы оба молчали. Потом он сказал:
— Доррит, иди сюда.
Он сказал это мягко, без тени приказа в голосе, но твердо, голосом человека, знающего, чего он хочет, и у меня внутри все сладко заныло. Это было как когда-то с Нильсом: он тоже иногда говорил очень уверенно, по-мужски. И эта интонация, интонация мужчины, который знает, чего он хочет, всегда оказывала на меня такой эффект.
Меня всегда возбуждали уверенные в себе мужчины, способные демонстрировать свою власть не криками и побоями, но одним ровным звучанием низкого хриплого голоса. Меня всегда возбуждали мужчины, умевшие управлять ситуацией, мужчины, обладавшие надо мной властью. И вот я сидела в кресле Юханнеса и дрожала и пульсировала, как сердце, вырезанное из груди, чтобы быть пересаженным другому. Меня бросило в жар, щеки горели, глаза слезились. Меня словно лихорадило. Внутреннюю сторону бедер обожгло огнем. Но я ничего не ответила, только сидела в кресле, пытаясь понять, что со мной происходит.
— Я хочу, чтобы ты села рядом со мной, — повторил Юханнес тем же мягким, но полным решимости тоном, и я почувствовала на себе его взгляд. — Я хочу, чтобы ты сделала это сейчас, — добавил он.
— Почему? — охрипшим от волнения голосом выдавила я.
— Ты знаешь, — ответил он. — Иди сюда.
Я попыталась встать с кресла и сделать эти три шага до дивана, но тело не слушалось меня, я превратилась в один беспомощный, безвольный комок нервов — хотя постойте, не безвольный, потому что я знала, чего хочу. Я хотела его так, что мне было больно от этого желания, но просто была не в силах пошевелиться. И тогда я сдалась.
— Тебе придется самому прийти ко мне, — прошептала я.
И он пришел. Не говоря ни слова, Юханнес встал, подошел к креслу, поднял меня на руки и отнес на диван. Я позволила этому мужчине отнести меня и устроить среди подушек. Я позволила ему поцеловать меня, и и ответила на поцелуй. И как ответила! Мои изголодавшиеся губы жадно ласкали его губы, я сосала его язык, как жаждущий влаги молодой ягненок сосет травинку. Я не сопротивлялась, когда он расстегнул мои платье и лифчик, стянул с меня колготки и трусики, пока я не осталась лежать обнаженная под его голодным взглядом. Я позволила ему ласкать мою кожу. Своими ищущими руками Юханнес гладил каждый сантиметр, словно в поисках шрамов или других следов на моей груди, руках, шее, животе, бедрах, ягодицах. Я не сопротивлялась, когда он склонился над моими раздвинутыми бедрами, я ничего не сделала, когда он начал языком ласкать мой клитор. Я просто лежала, отдавшись этим почти забытым ощущениям, чувствуя, как по телу пробегают волны наслаждения. Я еще не успела перевести дыхание от мощного оргазма, как он уже входил в меня, опираясь на руки. Сначала он двигался очень медленно, потом все быстрее, все глубже и глубже проникая в меня. Он брал меня. Брал, не заботясь о том, что я думаю и чувствую, брал меня как в последний раз: с яростью, как пещерный человек, как какой-нибудь неандерталец, как настоящее животное. И я позволяла ему. Позволяла брать меня снова и снова, и это было… нет, невозможно передать словами, как это было…
