Я нахожу красивыми мужчин, не боящихся демонстрировать свою физическую силу. И мне кажутся красивыми женщины, не боящиеся быть слабыми и женственными. Женщины, принимающие помощь от мужчин как должное. Я вижу в этом мужество, а мужество всегда красиво. Если мне нужно выбирать между телом и разумом, я выбираю тело. Если нужно выбирать между мозгом и сердцем, я выбираю сердце. С Юханнесом я могла сделать этот выбор открыто.
Спортивный эксперимент закончился. Мне дали отдохнуть несколько дней перед моей первой донорской операцией: я должна была отдать одну почку молодому студенту-медику. Мне было очень страшно.
Ночь перед операцией Юханнес провел у меня. Мы занимались любовью. Я плакала. Он пытался меня утешить.
— У меня только одна почка, — говорил он. — И я не замечаю никакой разницы.
— Дело не в этом, — всхлипывала я, — я боюсь не проснуться после наркоза. Я боюсь, что никогда больше тебя не увижу.
Какое-то время он молча смотрел на меня. Потом произнес:
— Рано или поздно этот день настанет, ты же знаешь. Мы оба знаем, и нам придется с этим жить. Но пойми, это произойдет не сейчас. Не сегодня. Не завтра.
Не сейчас. Не завтра. Слова Юханнеса успокоили меня, и я заснула.
На следующее утро я на подкашивающихся ногах пришла в лазарет, занимавший все крыло К. На первом этаже были поликлиника, аптека, массажный салон, салон педикюра и маникюра, комната для занятий лечебной физкультурой, парикмахерская и туалеты. Зал 4 был на втором этаже. Окна палаты — а к моему удивлению, мне выделили отдельную палату — выходили на Атриумную дорожку и зимний сад. Сквозь стеклянную стену виднелся пруд Моне с кувшинками.
Это было первое окно, которое я здесь увидела. И с минуту я стояла перед ним как зачарованная. Я стояла и смотрела, как люди идут по дорожке. Потом перевела взгляд на сад с его розовыми кустами, глициниями, буками, плакучими ивами, бамбуковой рощей и дорожками. Я узнала Лену по ее кофте и растрепанным седым волосам. Она куда-то спешила, семеня, как маленький тролль, но остановилась, чтобы поздороваться с кем-то, сидящим на скамейке.
— Доррит Вегер?
Я обернулась. На пороге стояла медсестра в белых брюках и светло-голубой рубашке.
— Я сестра Анна, — сообщила она. — Если у вас будут вопросы, обращайтесь ко мне.
Она рассказала, что мне предстоит в ближайшие часы: принять душ со специальным антисептическим мылом, переодеться в больничную рубаху, получить успокаивающий укол и отправиться в операционный зал. Надеюсь, к этому времени я уже засну.
Операция прошла хорошо. Я очнулась от наркоза, но чувствовала себя отвратительно, меня тошнило, а из носа торчал какой-то противный зонд. Это было ужасно, но, по крайней мере, я была жива. Студент-медик получил свою почку и, как мне сообщили, чувствовал себя хорошо. Через пару дней меня выписали. Юханнес встретил меня с конфетами и цветами, отвел домой и всячески обо мне заботился: готовил еду, варил кофе и чай, кормил меня шоколадными конфетами. Он даже читал мне вслух рассказ Сомерсета Моэма «Муравей и кузнечик».
Понадобилось какое-то время, чтобы оправиться после операции, но я была здоровой и сильной и скоро вернулась к прежней жизни. Я работала над романом, плавала и парилась в бане, чаще всего с Алисой и Эльсой, которые тоже недавно расстались с органами (Эльса отдала часть печени, а Алиса — почку, как и я).
— Если бы я знала, какая это легкая операция, — сказала Алиса, когда мы сидели в сауне втроем, — я бы, наверно, добровольно отдала почку еще раньше, когда жила в обществе.
— Правда? — удивилась Эльса. — Вот так просто отдала бы почку какой-нибудь скучной нужной тетке с пятью скучными детьми и рутинной работой? Добровольно? Ты серьезно?
— Ну не тетке, конечно, хотя… Все имеют право на жизнь. Даже скучные тетки.
— Хм. Как благородно с твоей стороны, — отметила Эльса.
— Да, я такая. Зовите меня святая Алиса, — улыбнулась Алиса и сложила руки в молитвенном жесте и, изобразив серьезное лицо, своим низким грубым голосом протянула: — Аминь!
Мы не могли не расхохотаться. От смеха закололо в животе, и мы с Эльсой одновременно прижали руки к шрамам после операции.
Затем мы начали их сравнивать. В сауне, кроме нас, ну и, конечно, камер слежения и микрофонов, никого не было, так что нам некого было стесняться. Шрам Алисы больше моего, но мой — уродливее. Он был похож на один сплошной черно-зелено-желтый синяк. У Эльсы был самый большой шрам, лиловокрасный и припухший по краям. Когда мы закончили свой осмотр, Эльса сказала:
— Доррит, я должна что-то тебе сказать. Я искала подходящий случай, но… наверно, лучше этого случая мне и не представится. Это касается твоей сестры.
— Моей сестры?
— Да, ее звали Сив, да?
Я кивнула.
— Она была здесь, — продолжила Эльса. — Жила в Б4.
Я вспомнила панно в лаборатории. Я не ошиблась. Это действительно была работа Сив. Странно, но я не испытала ни шока, ни удивления.
— Как ты узнала? — спросила я Эльсу.
— Лежа в больнице после операции, я познакомилась с медсестрой. Ее звали Клара Граншо.
— Граншо? Родственница Ёрана Граншо?
