Нет, он не боялся мертвецов. Он привык к тому, что на войне убивают, как привык к разбитым орудиям, танкам с покореженными башнями и сорванными гусеницами, воронкам от бомб и снарядов.
Но это…
Он представил себе, что час за часом, день за днем собирает и хоронит трупы – стариков, женщин, детей…
Бежать?! Но это невозможно. Одно дело – удрать из госпиталя на передовую, другое – уклониться от выполнения приказа. Это – дезертирство… Что же делать?!
– Давайте знакомиться, товарищ капитан, – раздался за его спиной чей-то голос.
Суровцев обернулся и увидел майора, который заходил в комнату вместе с Васнецовым.
– Я командир резервного полка, – сказал майор.
– Капитан Суровцев, – отрапортовал Суровцев, поднося ладонь ребром к ушанке. – Прибыл для прохождения дальнейшей службы.
Майор говорил сухо, деловито и произносил слова как-то отрывисто, точно сквозь стиснутые губы. Он показал на карта какую-то неведомую Суровцеву Пискаревку, где следовало приготовить траншеи для захоронения. Потом очертил район города, где команде Суровцева надлежало собирать трупы. В команду входили подрывники, шоферы и бойцы из обычных стрелковых частей. В распоряжении Суровцева были грузовики и экскаватор.
Суровцев слушал майора как-то бесстрастно, сосредоточив свое внимание на характере предстоящих взрывных работ, ширине и длине рвов, и только один раз, когда командир полка назвал адрес, где размещалась команда, в которую его направляли, почувствовал, как что-то шевельнулось в его душе: это было в районе, где находился тот госпиталь…
Потом комполка проводил Суровцева в штабную столовую на втором этаже. Время было уже не обеденное, но майор приказал накормить вновь прибывшего. Суровцеву дали квадратный черный сухарь, полтарелки похожего на подкрашенную воду супа и чуть больше ложки пшенной каши.
– Пообедайте и отправляйтесь в свою команду, – сказал майор, прощаясь. – Вас будет ждать внизу машина.
Во дворе Суровцева действительно ждала полуторка о уже тарахтевшим мотором. Он потянул на себя дверцу кабины, вскочил на подножку и плюхнулся на обитое дерматином сиденье, из которого через прорванную обивку выпирали пружины.
– Поехали! – сказал он шоферу, прилаживая на коленях свой вещмешок.
– В третий штаб поедем, товарищ командир? – спросил шофер.
– В третий, – мрачно кивнул Суровцев и машинально отметил про себя, что водитель немолод, одет в шинель, очевидно, не раз уже «б/у», бывшую в употреблении, и ушанка на нем старенькая, с вытертым мехом.
Ехали меж сугробов, по ухабистой, похожей на фронтовую, дороге, и просто не верилось, что где-то там, под снегом и льдом, гладкий асфальтовый настил.
Прохожих не было видно, очевидно потому, что приближался комендантский час. Шофер на мгновение включил фары, и Суровцев заметил лежавшего у самой дороги человека. Мертвый он или только что упал?..
– Стой! Не видишь?! – крикнул шоферу Суровцев.
Шофер слегка повернул руль в сторону, затормозил и выскочил из кабины. Через минуту вернулся, молча махнул рукой я тронул машину.
Суровцев весь внутренне сжался.
– Недавно в Питере? – спросил вдруг шофер. – Простите, не знаю, какое звание у вас, товарищ командир.
– Капитан, – угрюмо ответил Суровцев. И добавил: – Я ленинградец.
– Ленинградец? – с недоверием переспросил шофер.
– Давно в городе не был, – пояснил Суровцев как-то виновато.
– А-а! – протянул шофер. – А из каких мест вернулись?
– С Невской Дубровки, – ответил Суровцев, уверенный, что это название, никогда не упоминавшееся ни в газетах, ни по радио, ничего не говорит водителю.
– Вона, – уважительно и как-то удивленно произнес тот, – слыхали про такое место. Страсть там, говорят! Бога благодарить должны, что из такого пекла живым вернулись.
Суровцев усмехнулся. Этот старик, видимо, и впрямь уверен, что существуют какие-то места, где страшнее, чем в самом Ленинграде!
– Рады небось, что пуля миновала? – продолжал шофер.
Суровцеву хотелось сказать, что не было бы сейчас для него большей радости, чем вернуться туда, на Неву, или на любой другой участок фронта, но он промолчал.
А словоохотливый шофер продолжал:
– Вы, товарищ капитан, не думайте, что я все время баранку по городу крутил. Я двадцать девятого июня в ополчение пошел. Вторая дивизия народного ополчения – так тогда называлась. Геройское было у нас ополчение!.. Конечно, большинство молодые. Но и старичков хватало. Как им откажешь, когда такая война идет. Священная, как в песне поется. Как львы, можно сказать, дрались… А потом меня сюда, в Питер, вернули. Стар, говорят. Обидно, конечно, хотя сам понимаю, года с плеч не сбросишь.
– А до войны где работали? – спросил Суровцев только для того, чтобы не обидеть старика молчанием.
– До войны-то? – оживился водитель. – До войны я таким делом занимался, что теперь сказать – и не поверишь.
– Каким же? – уже с некоторым любопытством спросил Суровцев.
