Я вспомнила, что Суровцев говорил лейтенанту о подрывниках. Наверное, его часть занимается обезвреживанием невзорвавшихся бомб и снарядов. Ведь он сапер… Дело очень опасное. О том, что немцы применяют какие-то особые, электромагнитные мины затяжного действия, я не раз слышала от раненых.
– Вас, наверное, оторвали от важной работы… – сказала я виновато.
– А это и есть наша работа, – ответил боец с хриплым голосом.
– Что ваша работа? – не поняла я.
– Разве вы не знаете? Почему же тогда к нам пришли?
– Я просто хотела попросить капитана, – растерянно пробормотала я, – помочь достать машину. Он, ну, капитан Суровцев, когда-то в нашем госпитале лежал.
– Я так думаю, – сказал боец, помолчав, – когда главный бой начнется, надо из нас ударный батальон составить.
– Если ты, Степанушкин, к тому времени винтовку в руках удержишь, – отозвался другой.
– Зубами горло фашисту грызть буду, если не удержу. За каждого, кого в машину погрузил!
И тут я поняла. Все поняла. Суровцев командовал каким-то подразделением, на котором лежала обязанность хоронить мертвых!.. Как я раньше не догадалась об этом?! Поэтому и приказ Суровцева подготовить фургон и гроб прозвучал так деловито, привычно… «Это и есть наша работа…» Какая страшная работа!
Машина сбавила ход и остановилась.
Дверца фургона открылась, и я увидела в дверном прямоугольнике Суровцева.
– Мойка, Вера. Куда ехать? – спросил он.
Я высунулась из машины, огляделась и сказала:
– Вот сейчас налево через мост. По правой стороне. На помню, какой дом от угла. Вы поезжайте, а я буду смотреть отсюда.
– Хорошо, – ответил Суровцев и исчез. Машина снова тронулась.
– Вот здесь! – крикнула я, когда мы поравнялись со знакомым домом. Один из бойцов застучал в стенку шоферской кабины.
Оказавшись у подъезда, из которого я выбежала час или полтора назад, я во всей страшной конкретности представила себе, что сейчас увижу там, наверху. «А может, мне не подниматься туда самой, а послать Суровцева с бойцами и подождать здесь, пока вынесут гроб?» – заколебалась я. Но тут же подумала, что это будет предательством.
– Пойдемте за мной, – сказала я и вошла в подъезд.
Суровцев включил фонарик, и стало видно, что все вокруг покрыто инеем. Казалось, уже много дней никто не ступал по лестнице, не прикасался к перилам.
Убегая, я оставила дверь в квартиру открытой, она была открыта и сейчас. Я позвала:
– Алеша!
Никто не ответил.
Неужели Алексей ушел, не выдержал, не смог быть наедине с мертвым в пустой, темной квартире?..
Я крикнула громче:
– Алеша!
– Да, да, здесь, иду! – раздалось в ответ, и я с облегчением вздохнула.
Шедший за мной Суровцев неожиданно громко воскликнул:
– Здравствуйте, товарищ майор!
– Кто это? – недоуменно спросил Алексей, жмурясь от бьющего ему в глаза луча фонарика.
– Так это же я, капитан Суровцев! – радостно сказал Володя.
– Суровцев?! Вот это да! – ахнул Алексей. – Да убери ты к черту свой фонарь!
Они обнялись.
Я понимала, что фронтовые товарищи не могут не радоваться встрече. Но сейчас меня это покоробило. Показалось, что Алексей и Суровцев, хлопавшие друг друга по плечам, проявляют какое-то пренебрежение к лежавшему в дальней комнате мертвому Федору Васильевичу…
– Ну, довольно, товарищи, – сухо проговорила я, – нас ждут…
Это была нелепая фраза. Нас никто не ждал. Тому, из-за кого мы здесь находились, было уже все безразлично. Но я этого как-то не осознавала.
Суровцев снова включил свой фонарик. Луч света выхватил из темноты вешалку, на которой одиноко висела армейская шинель.
Суровцев недоуменно спросил:
– Он что… военным был? Вы же говорили, что старик?
– Он был в ополчении, – ответила я. – Идемте.
В кабинете по-прежнему горела коптилка.
– Вот, – сказала я Суровцеву и сделала жест в сторону дивана.
Суровцев направил туда луч фонарика.
Я не хотела смотреть. И все-таки не выдержала. Посмотрела…
Федор Васильевич показался мне маленьким, гораздо меньше ростом, чем при жизни. Он лежал на спине, под голову его была подложена черная кожаная подушка, а руки сложены чуть ниже груди.
Я неотрывно смотрела в его ссохшееся, почти черного цвета лицо, не испытывая ничего, кроме ожесточения.
С подобным чувством глядела я в лица бойцов и командиров, погибших от ран…
Это пришло не сразу. В первое время в госпитале каждая смерть была для меня потрясением. Я не могла не думать о том, что этим людям еще бы жить да жить, что у них остались семьи, жены, матери, дети, которые ждут их, но никогда не дождутся. С трудом сдерживала слезы и с трудом работала.
Потом научилась утешать себя тем, что придумывала казнь убийце. Я не знала, кто он, этот убийца, солдат иди офицер, пехотинец, летчик или артиллерист. Все они были для меня на одно лицо, все были такими же, как те, которые, стуча сапогами, смеясь и лопоча что-то, поднялись там, в Клепиках, на чердак… Тогда я видела их потные лица, их слюнявые рты, видела до тех пор, пока все они не слились в одно…
И теперь мне казалось, что жизнь Федора Васильевича оборвал все тот же убийца. Тот же гогочущий, грязный, в серо-зеленом мундире и кованых сапогах…
