— Ну, конечно, Малышка, все о’кей. — Но Норма Джин не унималась, продолжала твердить свое, и тогда Баки говорил уже строже: — Зачем это мне оставлять тебя, Малышка? Ведь я только что на тебе женился. — В этом ответе было что-то не то, но ни один из них не мог определить, что именно. Норма Джин еще крепче обнимала Баки, прижималась горячей и мокрой от слез щекой к его шее, и пахло от нее влажными волосами, и тальком, и подмышками. И еще — каким-то звериным страхом, именно так определил бы этот запах Баки. А она все шептала:
— Так ты обещаешь, да, Папочка? — И Баки бормотал в ответ, да, да, он обещает, но нельзя ли поскорее лечь спать, прямо сейчас?
И тогда Норма Джин вдруг начинала хихикать и говорила:
— Вот тебе святой истинный крест, да, Папочка? — И крестила пальчиком грудь Баки, и щекотала кудрявые волоски над его сердцем, и Баки вдруг возбуждался, его Большая Штуковина вдруг поднималась, и Баки хватал пальчики Нормы Джин и притворялся, что вот сейчас, сию минуту съест их, и Норма Джин брыкалась, и отбивалась, и хихикала, и верещала:
— Нет, Папочка, нет!
И тогда Баки припечатывал ее к матрасу, наваливался на нее всем телом, пощипывал и теребил ее груди — это просто с ума сойти, до чего ж хорошенькие у нее были грудки! — лизал ее, рычал:
— Да, Папочка,
Она хотела быть самим совершенством. Меньшего он не заслуживал.
Она собирала Баки завтраки на работу. Большие двойные сандвичи, его любимые. Копченая колбаса, сыр и горчица на толстых ломтях белого хлеба. Ветчина. Куски вареного мяса, оставшиеся от ужина и обильно политые кетчупом. Апельсины из Валенсии, самые сладкие. И обязательно что-нибудь на десерт — типа вишневого кобблера[37] или имбирного пряника с яблочным сиропом. Когда с продуктами стало хуже, Норма Джин отрывала, что называется, от себя, подсовывала Баки мясо, не доеденное ею за ужином. Он делал вид, что не замечает, но Норма Джин знала: муж относится к этому одобрительно. Баки был высоким, крупным парнем, он все еще продолжал расти, и аппетит у него был просто зверский. Норма Джин поддразнивала его — ест, прямо как лошадь, «как голодная лошадка». И в самом ритуале раннего вставания, с тем чтобы успеть собрать Баки завтрак, находила нечто такое трогательное, что просто слезы на глаза наворачивались. И еще она подсовывала ему в коробочку с завтраком любовные записки на листке бумаги, который украшали гирлянды маленьких, нарисованных красными чернилами сердечек.
Когда ты прочтешь это, Баки, дорогой, знай, думаю о ТЕБЕ & Я ТЕБЯ ОБОЖАЮ!
Или:
Когда будешь читать это, Большой Папочка, вспомни о своей Малышке Куколке & горячей ЛЮБВИ, которую она подарит тебе, когда вернешься ДОМОЙ!
И Баки не мог устоять и показывал эти записочки парням, работающим с ним в ночной смене на заводе Локхида. Особенно он старался произвести впечатление на одного из них, Боба Митчема. Самодовольный смазливый парень, он был на несколько лет старше Баки и собирался стать актером. Но вот в коротеньких и странноватых стишках Нормы Джин Баки уверен не был.
Что это за поэзия такая, где ни рифмы, ни складности никакой? Эти записки с любовными стишками Баки аккуратно складывал и прятал в карман. (Вообще-то он все время терял эти записочки со стишками и часто обижал Норму Джин тем, что забывал прокомментировать их.)
Было в Норме Джин нечто странное, мечтательное, нечто от школьницы, и Баки это не очень нравилось. Неужели недостаточно быть просто хорошенькой и бесхитростной, как все другие хорошенькие девушки? К чему это она пытается строить из себя «глубокую натуру»? По мнению Баки, именно отсюда происходили все ее ночные кошмары и «женские недомогания». И однако же он любил ее именно за то, что она у него такая «особенная», хотя в глубине души этого и не одобрял. Словно Норма Джин лишь притворялась той девушкой, которую он знал. Эта ее манера говорить самые неожиданные вещи, этот ее тоненький писклявый и нервный смешок, эти ее… — ну, иначе, как нездоровым любопытством, не назовешь — бесконечные расспросы о работе в похоронном бюро у мистера Или, к примеру…
