— Он на меня смотрит так, будто готов прямо сейчас принести в жертву!
Апони не следовало спорить с будущим мужем (как она надеялась). Но она не могла промолчать.
— Потому что ты ему очень нравишься. Почти как мне, — ответил он, помолчав.
До Апони стало доходить, в каком смысле «нравится». В смысле, что он ее тоже… потрогать не откажется.
— Но он же жрец, — удивилась она. — Он же с богами общается… Он же не может…
— Не должен, — возразил Шиай. — Ты такая наивная, такая… милая.
Апони почудилось, что он хотел сказать «дурочка». Но мало ли что может причудиться посреди ночи.
Наконец они вышли на вершину, и внизу открылось широкое озеро. Луна со звездами отражались в его глади, как маисовая лепешка с рое светляков. Шиай знаком скомандовал присесть. Апони разглядела, что неподалеку от ближнего к ним берега, чуть слева, стоял плот, сплетенный из бамбука. На нем, таинственно мерцая в свете луны, стоял обнаженный Матхотоп. Было тихо. И даже ночные цикады стихли в ожидании.
Апони видела обнаженных мужчин. Перед весенним паломничеством к священному озеру Гаутавита всё селение разом омывалась в реке. Но тело Матхотопа было покрыто золотой пылью, и он выглядел совершенно по-другому — как изящная тунха. И стоял так же неподвижно. У его ног, на подносе, лежали золотые дары. Двое других жрецов, постарше, с обритыми наголо головами, обвешанные украшениями, взошли на плот с шестами в руках. Плот качнулся. Но Матхотоп не сдвинулся с места. Жрецы-помощники вывели плот к центру озера, а он всё стоял и стоял, глядя вдаль.
И вдруг тишину разорвала песня. Чистый, глубокий голос Матхотопа разливался над гладью воды, отражаясь эхом от окружающих скал, будто сам Фу, демон озера, вторил ему. Апони не могла разобрать слов, возможно, в обращении к богам и не было слов. Или были, но понятные лишь богам и жрецам. Это было завораживающе. Шиай недовольно заворочался, притягивая Апони поближе. А она слушала. Слишком созвучным был ей этот голос. В нем было отчаяние, и гнев от бессилия, и потеря, и боль, и смирение. И обещание.
Жрецы-помощники подали Матхотопу дары, и он просто шагнул с плота, словно с порога дома на землю. Вода озера сомкнулась над его головой. Апони испугалась. Она ойкнула, но, к счастью, Шиай успел закрыть ей рот рукой. Незваных зрителей в наступившей тишине, казалось, может выдать любое движение.
Время замерло.
Внезапно вода словно вскипела, и Матхотоп, как обычный индеец, без украшений и золотой пыли, выплыл наверх. Он держался двумя руками за край плота, тяжело дышал ртом… и смотрел в ее сторону. Будто больше смотреть некуда.
Она ему нравится?
Это плохо или хорошо?
В кои-то веки я проснулся раньше блондинки. Способствовали тому два фактора. Во-первых, ежевичный чай, который просился наружу. А во-вторых, позорное мокрое пятно на брюках. Кажется, я за всю жизнь так хреново не спал, как этой ночью. И вообще, спал ли я этой ночью? Запах чистой женщины, смешанный с благоуханием свежей, прожаренной солнцем травы и смолянистым, терпким ароматом от колюче-волосатых «монахов», бил в голову. Страдало же от этого совершенно другое место. Я ведь и молнию на джинсах расстегнул, чтобы не так тесно было. Не помогло. Может, среди трав какой-то галлюциноген попался? Южная Америка богата на подобные сюрпризы.
Конечно, приятно обманывать себя, объясняя временное помешательство независящими обстоятельствами. Но я давно научился принимать правду, какой бы неприглядной она ни была. Плохо спал я из-за соседки. Конкретно вот этой вот блондинки, чертовой Королевы Цыганской Кибитки. А мог бы спать хорошо. Из-за нее же. Так вот причудливо иногда перекручиваются законы природы и социальные табу. В итоге я всю ночь ворочался. Пока вот… не доворочался.
Снилась мне всякая чушь. Например, вот, лежу я обнаженный в своей кровати. Один. Тяну руку к готовым на всё гениталиям с понятной целью… И тут вдруг, откуда ни возьмись, рядом появляется папочка. И говорит человеческим голосом: «Как тебе не совестно, Брайан!» И я ему, вроде как, стараюсь сказать, что не совестно. Что мне уже лет — скоро тридцать. И это моя комната, и мои гениталии, и это ему должно быть совестно. Что он тут делает? Кто его приглашал? Я пытаюсь возмутиться, но лишь тихий, сиплый звук вырвался из горла. Он смотрит на меня укоризненно, и меня разрывает от ядреной смеси похоти и стыда. И я просыпаюсь. А Келли спокойно спит рядом.
Она доверчиво уснула возле костра у меня под боком. Мы еще какое-то время посидели с Додсоном. Молча. Глядя в небо. А потом пошли укладываться. Колумбийца отпихнули к стене. Американец мужественно лег рядом с ним. Или не совсем мужественно, хотя между этими двумя особой химии я не заметил. Додсон вообще производил впечатление человека химически нейтрального. Келли мы уложили между собой. Утром она спала в той же позе, в какой ее уложили с вчера. Женщины — лицемерные существа. Только что во сне она такое вытворяла! Такое!.. Что у меня даже брюки теперь с мокрым пятном на самом неприличном месте. А теперь лежит вся такая невинная.
