Ничего не изменится потом. Раньше или позже, мне всё равно придется преодолеть свой страх и прочитать последние слова отца. Так почему не сейчас?
«Моя дорогая, любимая доченька, прости меня, старого дурака», — чуть кривые буквы выдавали, что рука папы тряслась. — «Теперь, когда меня ждет Божий суд, я могу признаться в этом, потому что мнение людей уже не властно надо мной. Отчего не признаться? Я старый, упертый осел. Из-за своей глупой упертости я потерял почти десять лет. Десять лет, которые я мог провести с тобой. Разговаривать с тобой. Делиться своими находками, открытиями и сомнениями. Просто сидеть рядом. Прости, что не был на твоем двадцатилетии. Не присутствовал на вручении диплома. Не сидел на показе твоей первой коллекции. Я ждал, что ты осознаешь свою ошибку. Но осознал свою».
Горючая капля обожгла щеку и упала на задрожавший в руках лист.
«Прости, что не поведу тебя на свадьбе к твоему возлюбленному и не возьму на руки твоих детей. Поверь, мне очень жаль. Даже сильнее, чем тебе. Но все мы смертны. И все мы в руках Божьих. Я рад, что ты была. Я благодарен Господу за то, что он подарил мне тебя. Ты — самое дорогое, что у меня было. Жаль, что я понял это тогда, когда уже ничего не возможно изменить.
Я думаю, что рано или поздно ты поймешь, что твое призвание, твой талант — это история. Поэтому свои дневники и записи я отправил тебе на лондонский адрес. Уверен, ты распорядишься ими правильно. К сожалению, последнее время кое-кто стал проявлять к моим исследованиям нездоровый интерес».
Папа всегда был конспирологом. Но из того, что у тебя паранойя, еще не следует, что за тобой не следят. Вряд ли нападения на дом и нотариуса были случайностью.
«Я оставляю тебе самые дорогие свои вещи. Надеюсь, ты сохранишь их, и они не попадут в злые руки».
Ох, папа, папа. Ты неисправим.
«Я люблю тебя, моя дорогая. Будь счастлива. Конечно, я всегда мечтал найти в тебе свою наследницу и продолжательницу. Но неважно, исполнишь ты мою мечту или нет. Важно, чтобы сбылись твои мечты. Твои желания. Настоящие, а не наносные. Принимай решения сердцем, а не разумом. Разум обманчив. Сердце тоже. Но когда сердце одерживает победу над разумом, ты хотя бы ненадолго, но счастлив. А когда разум над сердцем — ты не будешь счастлив никогда. Я это знаю. Люблю, целую. Папа».
Я прикрыла рот рукой, чтобы не разрыдаться в голос. Слезы лились по щекам и губам, оставляя щемящее, царапающее ощущение в горле.
Нотариус ждал нас, чтобы огласить завещание. Оно было ожидаемым. Книги и ценности — музеям и университетам, где отец работал. Недвижимость и сбережения в Колумбии — Рамоне. Недвижимость и сбережения в Англии — мне. Официально папа с Рамоной женат не был. В Колумбии это не имело значения, они жили вместе больше трех лет [1]. Но для британских юристов их отношения ничего не значили. Мне по завещанию предназначались материалы папиных научных исследований. И его главные богатства: галстук «старого итонца» и небольшая статуэтка на подставке — приз за победу в гребле. Всё из того же Итона.
[1] Для тех, кто не читал в блоге. В Колумбии три формы брака юридически совершенно равнозначны: регистрация брака в мэрии, венчание в церкви и три года совместного проживания без каких-либо документов, но при наличии свидетелей.
Я проснулся в десять утра. Очень поздно. Я никуда не опаздывал. Там, где никто не приходит вовремя, опоздать невозможно. Но учитывая, что в шесть вечера здесь фактически наступает ночь, спать до десяти утра — слишком долго. Но мне было плевать. Я выспался. Да здравствуют блага цивилизации! Бритвенный станок, горячая вода из крана, уборная с туалетной бумагой. Широкая кровать. Даже слишком широкая для одного, но этот недостаток я был твердо намерен исправить. Келли оказалась крепким орешком, но и не таких раскалывали. Если есть орех, его можно расколоть. Вопрос лишь в объеме приложенных усилий. Сложнее всего «раскалыванию» поддаются девственницы, влюбленные и связанные моральными обязательствами. Девственница-парижанка — это само по себе анекдот. Жениха у нее тоже нет. Значит, вопрос в цене. Я озадачился подарком. Сложно было понять вчерашний пролет по-другому. Но я сам виноват. Явно дал понять, что с меня можно что-то поиметь за «поиметь». Неприятно. Я действительно повелся на блондинку, как последний дурак. И крыша ехала, — да что там, летела, как фанера над Парижем. И несмотря на ее (блондинки, не крыши) меркантильность, я всё равно хотел Келли до одури.
Но это потом. Всё потом. Гормоны, одурь, афродизиаки. Сначала работа.
Меня пытались припрячь на предмет отчета сразу по прибытию. Но я, в духе местных жителей, заявил традиционное «Маньяна, транкила!» Хотелось всех послать. В сельву. Нет, серьезно: они же не торопились меня спасать. Я не тороплюсь отчитываться. Мне кажется, в этом есть логика. Тем более что формально я уже несколько дней как вольный игрок, контракт завершен, так что я вообще никому ничего не должен.
