Теперь можно было приступать к операции «Вселение». Она взяла в руки пакет и, переходя из комнаты в комнату, оставляла в каждой что-нибудь из его содержимого. Засевание шаталовского жилища собственными пожитками заняло не так много времени. Так что, когда его ключ заерзал в замке входной двери, все было готово, а сама Лайма сидела в кресле — ни дать ни взять заботливая подруга жизни, поджидающая любимого мужчину с работы. Бутылку с коньяком она поставила рядом, прижав ее здоровой рукой к подлокотнику, будто опасаясь, что сосуд со спасительным алкоголем куда-нибудь испарится.
Шаталов открыл дверь и замер на пороге, словно ожидая чуда. Однако ничего не произошло, никто с визгом не бросился ему на шею и не поцеловал в щеку. Все было привычно, знакомо, коридор темен и пуст.
— Лайма! — осторожно позвал он и замер, прислушиваясь.
На зов из кухни вышел Кларитин, обогнул стоящего у него на дороге Геннадия и, ухватив зубами любимый тапок, поволок его в угол.
— Лайма! — уже громко крикнул Шаталов и, услышав в ответ слабое: «Я здесь!», решительно прошел в гостиную.
Лайма рассчитывала встретить любимого у дверей, обвить его шею руками и нежно поцеловать. Однако ни того, ни другого, ни третьего она сделать не могла физически: избитое, а затем расслабленное алкоголем тело игнорировало приказ «Подъем!», левая рука не поднималась из-за травмы, правая — от усталости, а губы потрескались и саднили. Единственное встречное движение, доступное сейчас Лайме, было-таки совершено — она по-гусиному вывернула шею и посмотрела на Шаталова одним широко раскрытым глазом и одним прищуренным. Взгляд, по ее замыслу, должен был быть полон любви и раскаяния.
Судя по реакции Шаталова, эффект получился не тот. Он еще раз беспокойно взглянул на криво сидящую в кресле женщину своей мечты и вдруг бросился к ней с воплем:
— Что с тобой? Что случилось?
Уж кто-кто, а Лайма отлично понимала, что давать кое-какие показания придется, иначе можно потерять близкого человека навсегда. Все время приходится врать! Или хотя бы ограничиваться полуправдой. Собственно, правда и самой Лайме была неизвестна. К тому же она не хотела окончательно восстановить Шаталова против своей работы. И она выдала следующую версию. По дороге в магазин на нее напали подростки-наркоманы, ударили палкой и отобрали двести рублей, которые были в куртке, но большую часть денег, лежащих в кармане рубашки, ей удалось спасти. Наркоманы убежали, а она героически добрела до магазина и благополучно вернулась домой — отдыхать и оправляться от шока и нанесенных травм.
Сидящий перед ней на корточках Геннадий во время рассказа не проронил ни слова, нежно поглаживая ее по руке, и только в конце спросил:
— Милицию ты вызвала?
— Зачем? Мне придется потом из-за двух сотен год бегать к следователям и в суд! А тебе это надо?
— Может, пойти поискать их? — вслух подумал Шаталов, в котором послефуршетная расслабленность и банальная усталость боролись с желанием отомстить подонкам.
— Нет, — решительно пресекла эти поползновения Лайма. — Перестань, пожалуйста. Ты мне нужен здесь, рядом. А эти сопляки пусть подавятся.
Шаталов еще немного посомневался для приличия, но все же признал доводы Лаймы разумными и отступил.
— Хорошо бы что-нибудь выпить, — перешел он к следующей, более приятной части ночной программы. Тут он заметил торчащее из-под локтя Лаймы горлышко и поинтересовался: — Что там у тебя?
— Коньяк. Это я стресс пыталась снять.
— Понятно, пойду еще одну рюмку возьму. И разденусь заодно, лимончик порежу.
— Две, — скромно потупясь, попросила Лайма. — Две возьми.
— Чего — две? — не понял Геннадий.
— Две рюмки.
— А твоя где?
— Ну… Как ты не понимаешь? Разве до посуды мне было?
Шаталов посмотрел на изрядно опустошенную бутылку, которая еще с утра была полнехонька, и поинтересовался:
— А раны ты этим коньяком не промывала?
— Да нет, все внутрь, — застеснялась Лайма.
— И все из горла?
Она промолчала, и Шаталов, удивленно крутя головой, вышел из комнаты, размышляя о могучих резервах человеческого организма, открывающихся в экстремальных ситуациях.
К тому моменту, как коньяк закончился, Лайма почти спала, едва удерживая падающую на грудь голову здоровой рукой. Периодически она ловила себя на том, что отключается от разговора. Геннадий уже смирился с тем, что ночь любви ему не светит, а Лайма вот-вот свалится и заснет мертвецким сном. Поэтому напоследок решил перевести беседу в деловое русло:
— Можно полюбопытствовать, что же ты все-таки перевезла сегодня?
Лайма, язык которой уже совсем не ворочался, сделала широкий приглашающий жест все той же единственной функционирующей рукой — смотри, мол, наслаждайся.
Повинуясь этому неопределенному взмаху, Шаталов встал и медленно побрел по квартире, внимательно осматриваясь в ожидании благодатных перемен и приятных неожиданностей. На маленьком столике около домашнего кинотеатра он обнаружил видеокассеты с фильмами, одно воспоминание о которых вызывало отвращение к сексуальной жизни.
— Ты это смотришь? — удивленно поинтересовался Геннадий.
