Егора интересовало как раз то, что было под этими буквами — «и т. п.». А под ними скрывалось множество различных вещей — от золота и ворованных бриллиантов до лошадей. Вот в конный ряд, с трудом правя лошадью в толпе, Егор и проехал.
Здесь торговля была весьма скудной.
Еще сказывались недавние войны, когда половину конского поголовья забрали на мировую, а оставшееся сильно пострадало от гражданской или было просто съедено во время голодовок.
К тому же близилась посевная, а крестьянин в такое время лошадь не продаст ни за какие деньги, если только не вынудят особые обстоятельства — пожар или другое страшное бедствие.
Цыган опять откуда-то привел древнюю кобылу, которая так и норовила лечь от слабости прямо на снег. Еще два-три человека предлагали старых лошадей, годных лишь для живодерни.
Егор поспрашивал, поинтересовался, на каких рынках лошадиная торговля нынче идет лучше. Цыган, убедившись, что мужик этот в лошадях разбирается хорошо и клячу не купит, послал его на Сухаревку, но добавил:
— Вряд ли чего найдешь, если только втридорога…
Егор, жалея, что понапрасну промучил Ромашку дальней дорогой, понуро отправился с рынка. Он решил возвращаться восвояси.
Вдруг тощий мужик с испитым лицом, выцветшими голубыми глазками, щеголявший отличными хромовыми сапогами, — это был Комаров, спросил Егора:
— Это какой же породы лошадка будет? Уж очень чистая масть — и красавица!
Егору похвала была приятна. Нехорошее чувство, возникшее при первом взгляде на этого прощелыгу, сменилось доброжелательным.
— Отец Ромашки — прекрасный ахалтекинский жеребец, это наш барин сам выводил. От отца у Ромашки длинные сильные ноги и резвый бег.
— А в работе как?
— Старательная лошадка, да приехал купить еще одну…
— С коняками сейчас плохо. Ежели что отдают, так кости да шкуру.
Помолчали. Закурили — каждый свое. Комаров вдруг задумчиво сказал:
— Ну что, парень, на ловца и зверь бежит? Хочу я отличного жеребца отдать. Я вить извозом теперь занимаюсь в казенном учреждении. У меня и лошадь теперь государственная. А жеребец — истинно картина, владимирских кровей! Трехлетка! Черт в упряжи, а не конь!
— Куда уж лучше! — заинтересовался Егор. — А чего хочешь?
— Договоримся, главное — в хорошие руки.
— Тогда садись, куда везти?
— Двигай к Калужской заставе. На Шаболовке живу. У меня свой домик, кобылка там стоит.
— Тпру! — Егор сдержал Ромашку. — Ты, мужик, чего темнишь? То говорил, что жеребец-трехлетка, а теперь — «кобылка»! Слезай…
— Жеребец и есть! Кобылу сосед хочет продавать. Андреев Василий Макарыч — слыхал такого? Напрасно, что не слыхал. Четырьмя домами на Шаболовке владел, а нынче лишь в одном зацепился — номер двадцать пять. Советская власть хвост ему прищемила. Богатый человек. Я дружу с ним. Сегодня утром вместе чай пили. Не глянется мой жеребец, так у Андреева сторгуемся. Стой возле лавки, бутылку пойду куплю. Тебя угощу!
— Я не пью.
— Те пьют, которым нальют.
…Через минуту они ехали к Калужской заставе.
Дорога от Смоленского рынка до Шаболовки недолгая. Комаров успел хлебнуть из купленной поллитровки с «белым горлышком» (водка повышенного качества, горлышко которой заливалось светлым сургучом; обычную заливали красно-коричневым). Комаров опять стал разговорчивым, даже почувствовал к Егору особого рода расположение.
— Эх, парень, коли бы ты мою жизнь знал — заплакал бы! — говорил Комаров, развалясь в санях. — Сам я из витебских. Отец мой алкашик. Меня заделал в пятьдесят пять лет. С двенадцати лет я на помещика горбился — туфли евонные чистил и газеты в постель подавал. С пятнадцати лет пить по-черному начал, да еще тогда же меня кухарка кое-чему научила… — Комаров захихикал, показав мелкие гнилые зубы. — Так с той поры и пью — ежедневно.
Помолчав, с задором добавил:
— Пьяный да умный — дьяк думный! Так, парень?
Егор чувствовал себя рядом с этим человеком явно не в своей тарелке. Словно что-то тяжелое и гнетущее наваливалось на него.
Оба молчали и до самого дома больше не разговаривали.
Выкатили на Шаболовку. Около дома под номером двадцать шесть Комаров приказал:
— Стой, прибыли! — и двинул вихляющей походкой открывать ворота. Вошел через калитку во двор, загремел засовами, распахнул ворота, скомандовал: — Станови лошадь сюды под навес! Дом этот советская власть мне предоставила — как бойцу и партийцу. В мирное время здеся купец Кириков проживал. А теперь — мое, потому как я воевал за трудящих…
Двор был широкий, заваленный какими-то ржавыми железками и битыми бутылками. За высокой оградой — тишина и ни души.
— Где жеребец? — поинтересовался Егор.
— Там, в сарае! — неопределенно махнул рукой Комаров. — Обычай дорогой — выпить по другой. Давай, парень, долопаем бутылку, и тогда продам тебе коня. Поезжай на нем хоть на тот свет. — И Комаров вновь было захихикал, но зашелся в нервическом кашле, и его вырвало на снег чем-то зеленым.
Комаров утер рот рукавом, просипел:
— У меня на жеребца пачпорт есть, там вся его родословная прописана! Прямо царской фумилии.
