– Не очень хорошо это обсуждать даже с близкими друзьями, – сказал Кратов. – Но моя мама ведет двойную жизнь. Для меня и для Игоря она – заботливая курочка-наседка, раскинувшая крылья над цыплятками. И есть вторая половина ее жизни, в которую никто из нас не допущен. О которой я ничего не знаю и могу только строить фантастические догадки. Мне не известен ни один ее мужчина после ухода отца. Не могу поверить, что она все еще его любит. Отец был порядочный раздолбай и, по-видимому, таким и остался. Хотя бы потому, что отказался от такой женщины… Я лишь осторожно предполагаю, что у мамы все же есть тайный друг. Но не ведаю, кто он, что между ними происходит и чем закончится.
– Что мешает тебе спросить об этом?
– Не знаю. Может быть, оттого, что это не мое дело. Хотя… а чье же? Не понимаю, отчего я этого не сделал. Иногда я вообще с трудом понимаю людей. Например, себя. Я о многом боюсь спрашивать даже у самых близких… Нет, с инопланетянами все намного легче и проще. – Он тяжело вздохнул. – Итак, Эл? Я готов выслушать самые неприятные новости.
– Нет, Кон-стан-тин, – сказал Татор. – Ничего не произошло. В Галактике все спокойно – по крайней мере, до той степени, чтобы не требовалось твое вмешательство. Я не принес дурных вестей. Но заниматься воспоминаниями мы и впрямь не станем. Я пришел по делу.
– Тогда давай это дело на стол, – промолвил Кратов, усаживаясь. – А потом и повспоминаем чуток.
– В конце июля ты обратился в Корпус Астронавтов. Ты хотел зафрахтовать корабль с экипажем для частной исследовательской миссии. Это так?
– Все верно.
– Мой корабль называется «Тавискарон», – сказал Татор. – Это десантно-исследовательский транспорт класса «ламантин-тахион». – Выдержав паузу и не дождавшись от Кратова ни восторгов, ни недоумения, он счел за благо добавить: – Это раза в два больше, чем тот «анзуд», на котором мы с тобой летали на Уэркаф, но, разумеется, намного меньше пассажирских галатрампов. На нем можно высаживаться на поверхность любой планеты, будь то «голубой ряд» или «черный», или даже газовый пузырь вроде Юпитера. С равным комфортом на его борту можно коротать досуг в длительном космическом поиске. – Кратов продолжал безмолвствовать, и Татор закончил с нотками отчаяния в голосе: – Тавискарон – это имя индейского божества холода и мрака. Было бы странно, назови я свой корабль как-то иначе. Но внутри него всегда тепло, а помещения прекрасно освещены.
– Удивительно, – сказал Кратов. – Все эти годы я хотел спросить, но никак не подворачивался случай: тот корабль, что доставил нас на Уэркаф, тоже имел свое имя?
– Официально – только бортовой номер, – ответил Татор в некотором замешательстве. – Но в своем кругу мы иногда обращались к нему по имени.
– Как же?
– По-разному. Я предпочитал имя «Пернатый ныряльщик», разумеется – на родном языке, а Джед… – Татор смущенно хмыкнул. – В зависимости от настроения Джед именовал его то «Свистолет», то «Ночной горшок с дристогонным приводом», а то и «Локомотив на пердячем пару»…
– Да-да, припоминаю… А есть ли на твоем корабле просторные грузовые отсеки? – спросил Кратов.
– На «Тавискароне» четыре грузовых отсека, – торжественно произнес Татор. – В одном из них ты с большим удобством разместишь своего летающего зверя – если, разумеется, решишь взять его на борт в качестве пассажира. В другом ты установишь перечисленную в твоей заявке аппаратуру. – Он вдруг оживился: – А еще два резервных отсека мы сможем употребить под контрабанду!
– Никогда бы не подумал, что небеса пошлют мне своего ангела в образе звездохода-индейца, – сказал Кратов в сторону.
– Экипаж состоит из трех навигаторов, включая меня, двух инженеров и одного медика, – сказал Татор. – Не знаю, зачем нам медик, но Корпус Астронавтов настоял на своем. Все они согласны отработать за обычное вознаграждение в полторы тысячи энектов. Что касается меня, то мне будет достаточно твоей благодарности. Так что мы тебя отнюдь не разорим… Я не понимаю, – снова помрачнел он. – Ты рад моему предложению или нет?
– Да, конечно же, я рад! – страдающим голосом ответил Кратов. – То есть я настолько рад, что не верю своему счастью. У меня нынче день хлопот, и я с ужасом думаю о том, не исчерпан ли твоим «Тавискароном» лимит моего везения на сегодня…
Из кабины гравитра, только что камнем упавшего на посадочный пятачок в самом сердце сада, выкатился колобком шоколадный от бразильского загара Мануэль Спирин. Над ним витали ароматы крепкого кофе с коньяком и пахучих сигар. Отступив на шаг, он галантно предложил руку, на нее с готовностью оперлись, и появилась Рашида, в такую рань уже свежая, ослепительно красивая, в новом малиновом платье-пелерине и с новой прической, напоминавшей застывший язык удивительного черного пламени.
– Смысл термина «длинное сообщение», душа моя, – продолжал объяснять Спирин, – ясен уже из названия. Это такой информационный пакет, который не может быть втиснут в одно вместилище ввиду выдающейся сложности и значительного объема.
