– Успеется! У нас, как в песне товарища Войновича, в запасе ещё цельных четырнадцать минут! Из любопытства, примерно вот так же, припав ухом к палатке, случайным образом подслушал Юрасик гнилой базар, из коего совершенно явственно следовало, что львиная доля добычи проносилась мимо компанейских ртов, попадая прямёхонько в чей-то весьма объёмистый карман. Тиграм, выходит, не докладывают мясо?! Ух ты! Гм! Или в карманы? Чьи же?! Скрипучий препротивнейший вокал Зигфрида невольный наш, так сказать, свидетель, он же по совместительству – хе-хе! – соглядатай, вычленил сразу. Н-н-нда! Остальные же – конспираторы хреновы! – трусливо затихарились и бубнили, гады, едва слышно было. От же хурензоны! Вполне, в принципе, разборчиво, дабы уяснить гнусный смысл толковища, но недостаточно, понимаешь, для осуществления, назовём это по старой доброй памяти, оперативно-розыскной деятельности с целью выявления и искоренения организованной крысячьей шайки. Маловато! Маловато будет! Во-о-о-от… И что вы себе, ласточка моя, думаете? Тут из бабушкиной из спальни, в натуре – кривоногий и хромой, выбегает… Кто? Как считаешь? …Дедушка?! …Не-е-етушки!
– А никак я не считаю. Де-вя-носто! Вы этого хотели? Вот вам!
– Нормалёк! Хе-хе! Фон Шлабендорф – вот кто! Тоже, видать, облегчиться пареньку приспичило. Хм! Может, Юрка звуком-пуком каким неосторожным выдал себя? Хе! Сопел слишком громко в тряпочку!
– О-о-о-о! Лейтёха ваш?! Это серьёзно!
– Он самый, фикен его! Сучий потрох! Наш пострел, разумеется, изо всех сил пытался состроить вид, будто не при делах вовсе, ничего, мол, не слышал, поссать всего лишь вышел, но Фабиашка-фраерок, гнида прожжённая, мигом фишку просёк, курва матка боска! По звуку журчания мочи, холи ш-ш-шит! Хе! С того самого момента Юрию Ивановичу Ширяеву вынесен был смертный приговор. Смертнейший! Дрек мит пфеффер! Потому как завесу чужой грязной тайны приоткрыл. Нда-а-а-а, обстановочка… И нам, естественно, за компанию! Куда ж без нас-то, без ансамбля? «Трио Поросёнкины», мля! Следовательно, опасаться теперь надлежало чего угодно и прежде всего… хм… собственных теней, шайссе! Учитывая, к тому ж, что грядущее пехотное сражение, попросту говоря: кровавая неразбериха – кошачья свалка – самое удобное время и место злобных живорезов подослать с целью умерщвления под сурдинку кого надо, так сказать, дурщ блут унд айзен 97, решено было глаз друг с друга не спускать, спину товарищу при-кры-вать. Диинигн, ди зищ зельбст хельфн, унд зищерн зи ире камерадн 98! Более прагматичная интерпретация, нежели общепринято, согласись. Лично я под доспех и всякие там чулочки, выпирающие дюже гульфики, буфы кислотно-канареечные на всякий случай кольчужку-комбинезон композитный от шеи до щиколоток поддел, ракушку типа хоккейной на причинное место водрузил. Сковывает маленько, конечно, куда ж без этого-то? – и жарковато, зато однозначно чувствуешь себя много уверенней. Юрка, точно знаю, свободу движения любит. Гм! Бывает, до безрассудства! Иной раз гляжу, не пойму: то ли идиот, то ли фаталист? Что в общем-то, на мой взгляд, одно и то же…
– Да-а-а-а, шальной мальчонка… Девяносто пять. Успеем?
– Ничего страшного! Нальётся, минуточек несколько потерпит, отстоится заодно. Опасения наши, как чуть позже выяснилось, полностью оправдались, причём самые наихудшие! Жуликов-то оказалось не один и не два, а цельная банда, доннерветтер! О-о-о-о! Каламбурить изволим-с! Все мы там были в бандах 99. Хе-хе!
– Ну разумеется! Куда ж с такими рожами, да в приличное общество, в калашный-то ряд?! – махнула рукой с выражением полнейшей безнадёги. – Не-е-е-е, только в банду…
– У самой-то? Хе-хе! С такой только в…
– Граждане гусары, молчать!
– Вообще, совсем?
– По моему поводу.
– А по моему, значит, можно стебаться, так выходит?
– Зубоскалить будешь, когда алмаз добудешь! Рой давай!
– Да ладно, ладно! – посуровел сразу, посерьёзнел. – Как уже, по-моему, упоминалось, старшие командиры полегли в первой же атаке. Светлая память выдающемуся кондотьеру, да что там – вождю, отцу, можно сказать, родному ландскнехтов! – Якобу из Эмса и правой руке его – лейтенанту Фабиану фон Шлабендорфу! Хоть последний, в отличие от папы Яши, и говнюк оказался редкостный, всё одно – великие были воины!
Фон Штауфен глубоко вздохнул, так недолго сидел, безмолвно склонив голову, будто молчанием своим отдавая дань всем погибшим в той битве: и сотоварищам, и недругам, своим и чужим. И Жанна Сергеевна, ощутив вдруг прилив необычайного единения с этими странными, во все времена безрассудно идущими на смерть людьми, тоже пребывала в прострации, молча, не шевелясь.
