…В тот же вечер Катю свалила жестокая простуда. И после всего, что ей пришлось пережить, это было неудивительно. Несмотря на ее протесты, баронесса приняла решение сделать остановку в пути. И целую неделю, пока не наступило улучшение, они провели на постоялом дворе в каком-то захолустном местечке между Тверью и Клином.
Место было настолько глухое, что поблизости не нашлось даже врача. До пылающей в лихорадке Кати страшно было дотронуться: жар исходил от нее, словно от натопленной печки. Она лежала в бреду, никого не узнавая и, казалось, вот-вот отдаст Богу душу. Но Габриэла этого не допустила.
С помощью трав дряхлой бабки-знахарки, живущей в окрестностях гостиницы, и собственных познаний, она отважно приступила к излечению своей подопечной. В течение нескольких дней полубесчувственную Катю беспрестанно поили отварами цветков бузины, липового цвета и других трав, раздев догола, обтирали уксусом и безжалостно обмахивали трясущееся от озноба тело. Катя не реагировала ни на что, даже когда ее глаза были открыты, только пересохшие от жара, растрескавшиеся губы временами шептали в бреду:
— Мор и смерть… Улечка моя… не оставляй меня… Она не простит…
Кто эта женщина, имя которой так часто возникало в Катином бреду, ни баронесса, ни ее дочь не знали. Кто она, — нянька, горничная, возможно, подруга? Но то, что она куда ближе Кате, чем мать и отец, которых она даже не поминала в эти дни, казалось очевидным.
— Бедная девочка, — сказала Габриэла, после того, как Катя, поминутно переворачиваясь с боку на бок, в очередной раз позвала свою кормилицу. — Что же представляет собой княгиня Шехонская, если Катерина ни разу не вспомнила о ней? И мыслимо ли это, — позволить дочери жить вдали от себя? Благо бы в пансионе или в этом новомодном петербургском институте, а то в глухой деревушке, с чужими людьми! Можно оставить на деревенскую кормилицу маленького ребенка, это в порядке вещей, но взрослую девушку?..
— Ты веришь… — Оршола не договорила.
— А ты? — без нужды резко откликнулась Габриэла, понимая, что хотела сказать дочь. — Неужели ты не видишь, что только девица благородного происхождения может быть так горда?
— Да уж, — помолчав, сказала Оршола. — Вспомнить только, как она той ночью кичилась своим княжеским титулом и происхождением от какого-то древнего русского государя с греческой фамилией. Это было незабываемо!
— Она настоящая княжна, — сказала Габриэла. — Иначе не отдала бы так легко драгоценный перстень, хотя никто не смог бы доказать ее причастность к побегу цыгана. И не ушла бы от нас неизвестно куда, стерпела бы все обиды.
Оршола вздохнула.
— Я ведь уже говорила тебе: я сознаю, что была к ней несправедлива.
— Более чем несправедлива. И поэтому прошу тебя, Оршика, будь с ней помягче теперь.
— А зачем? — встряхнув рыжими локонами, девушка бросила убийственный взгляд на мать. — Какой в этом смысл?
И резко развернувшись, вышла из комнаты. А Габриэла молча вернулась к своему месту возле Катиной постели, обтирать влажный лоб больной и слушать, как она зовет неведомую «Улечку».
Лишь однажды, на исходе второй ночи, когда измученные Габриэла и Магда забылись сном, а Оршола, сонно клюя носом, все еще продолжала сидеть у постели Кати, та произнесла еще одно, на сей раз знакомое ей имя:
— Я знаю… все будет плохо… не говори, Драгомир… Ты любишь меня, любишь… Ты любишь меня, — совсем тихо шепнула она, и Оршола, вздрогнув, выпрямилась на стуле.
Огромные, черные, воспаленные глаза Кати в упор смотрели на нее с исхудавшего, тревожно вздрагивающего лица. Оршола покачала головой и, приподняв голову больной, стала молча поить ее клюквенным настоем. Что тут скажешь? Если этот цыган так глубоко в сердце Кати, что она поминает его имя даже в бреду, то ей остается только посочувствовать…
На третий день болезни жар спал, и Габриэла с облегчением поняла, что тайные страхи, которые она все эти дни упорно гнала от себя, к счастью, оказались беспочвенными: это и вправду была всего лишь простуда, а не оспа, как легко могло оказаться. За себя и Оршику Габриэла не особенно боялась: обе они, по примеру императрицы и многих просвещенных людей, были привиты от оспы. Эта прививка не всегда защищала от болезни, но значительно ослабляла ее течение. Впрочем, юного императора Петра II не спасла от смерти и прививка, но ведь и развитие медицины далеко продвинулось с тех пор, подумала Габриэла. Как бы то ни было, она не видела смысла бегать от судьбы. Что Богом суждено, все равно произойдет рано или поздно… Но отдать чудовищной, уродующей болезни такую юную и прекрасную девушку, как Катерина, ей очень не хотелось…
Итак, жар снизился, но Катя была еще слишком слаба, чтобы продолжать путешествие. Это бездействие казалось ей невыносимым, но она напрасно уговаривала Габриэлу отправиться в путь: та была непреклонна.
— Я доставляю вам столько хлопот, мадам, — сказала Катя, поняв, что спорить бесполезно. — Как мне отблагодарить вас и Оршолу за все, что вы для меня сделали?
Габриэла покачала головой:
