Картофельный Боб, никогда не бывавший в этой части двора, с удивлением рассматривал хозяйство Стрезанов. Вверх от перилл к брусу у притолоки кровли были растянуты струны из тонкого шпагатного шнура, по которым, обнимая их вялыми слабыми листьями, оползали плети вьющихся растений. Это был девичий виноград, наверное… высаженный для тени, но так и не прижившийся. Картофельный Боб жалел их болезненные побеги. Они были при смерти, эти растения.
Ветер, столетиями проносившийся над домом Стрезанов, над их авторемонтной мастерской и этим навесом, насеял тонкой перетертой пыли на черепицу — у самой кровли курился запах разворочанной разогретой земли. Растения тянулись к этому запаху — тянулись так, как тянется, должно быть, к воде умирающий от жажды путник, свалившийся без сил у самого берега. Медленно и жадно. Картофельный Боб жалел их и видел их будущее — они умрут, не пройдя и половины пути.
— Это все жара, Боб, — говорил между тем дядюшка Чипс. — Жара и ветер.
Картофельный Боб кивал ему — да, ветер… горячий и сухой среди асфальта и черепицы.
— Летние месяцы — это испытание для всех. — продолжал дядюшка Чипс. — У Мамани ничего не выходит ни с клумбами, ни с этими вьюнами. Ей привезли семена, какие-то специальные, они должны одинаково терпеть и жару, и холодный дождь. Специальные семена, Боб… жутко дорогие… Папаша отвалил приезжему агроному за них целое состояние, он ведь любит Маманю и не пожалел денег…, а они всё равно ни черта не растут. Вытягиваются до половины и отсыхают, как язык матершинника в святую неделю. Маманя вся измучилась со своими клумбами — поливает их чаще, чем Папаша ходит до ветру… и всё напрасно… А кто тебе привозит семена, Боб? — спрашивал он, хитровато прищурясь…
Картофельный Боб смотрел на него, не понимая.
— Ну, семена картошки, Боб… — снова спрашивал дядюшка Чипс. — Семена, клубни, черенки… ну что ты там закапываешь в землю, прежде чем выкопать такую прелесть? — и он показывал на картофель в корзине. — Ты ведь не можешь поливать такое огромное поле, как твое? У тебя ведь даже же нет ручной колонки, Боб. Да и вряд ли бы ты справился с мотопомпой…
Картофельный Боб только пожимал плечами на такое…
— Признаюсь тебе, — доверительно говорил дядюшка Чипс. — Маманя не может пройти мимо, чтобы не оглянуться с дороги на твоё поле. Она так и говорит: «Боб не может его поливать, этого никто не сможет — одной парой рук». Тем более — под такими ветрами, как у нас тут. А земля у тебя всегда чёрная… Почему?
Картофельный боб разводил руками…
— Когда стоят летние месяцы — жара словно прижигает Маманины клумбы. Земля на них становится такой твёрдой, что аж звенит… Тогда она приходит ко мне и говорит: «Чипси, а вот у Боба все поля чёрное и аж блестит от жира… С чего бы это?»
Картофельный Боб слушал с беспомощным непониманием.
— Я хочу сказать, Боб, — продолжал дядюшка Чипс, — это настоящее чудо. Я пытался объяснить это Мамане, но… Никто не верит, что ты берёшь обычный картофель — такой же, как в федеральной столовой для бродяг — закапываешь его в землю, не поливаешь ничем таким… А потом достаешь из земли еду, которую в ресторанчике Хаммы приезжие готовы сожрать вместе с тарелками. Ты понимаешь меня, Боб? Все судачат между собой: «Не иначе, как Боб бросает в землю не просто картофельный клубень, разрезанный надвое.»
— Честно, говоря, — сказал дядюшка Чипс, так и не дождавшись ответа, — мне на это вообще наплевать. Я вырос на твоей картошке, Боб. Я ведь лопал ее всё детство, напропалую — обожал, когда Маманя жарила мне тонкие ломтики на горячем масле. Я таскал их в кулаке с собой, вместо леденцов — они просто таяли на языке… и при этом так забавно хрустели. Ты же знаешь, что это из-за твоей картошки у нас в городке напрочь забыли моё настоящее имя?
Картофельный Боб хлопал глазами, а дядюшка Чипс, расчувствовавшись — совал ему узкую ладонь, сизую от въевшегося в кожу машинного масла:
— Я так благодарен тебе, Боб! За своё детство, за этот веселый хруст за ушами… И я верю в то, что человек вроде тебя может и не уметь объяснить другим секреты того дела, в котором сам преуспевает… Это я и пытался втолковать Мамане — что, если он просто не мешает делу развиваться саму собой. Умеет услышать, что хотят его растения… и не перечит им. Так ведь, Боб? А что ты хотел у меня узнать?
Они повернулись лицами к шоссе и долго смотрели, как начинает поблёскивать, оплывая на солнце, асфальт на ней. Картофельный Боб впервые видел эту дорогу днём со столь близкого расстояния, и теперь без труда мог бы представить себе, что она чувствует… Как размякает под солнцем битумная основа, как возносится отвесно ток разогретого воздуха, искажая далёкую перспективу, как ночной конденсат выпаривается сквозь поры асфальта, и как начинает плавать на ртутных шариках вскипающей влаги пыль и мелкие камушки.
Дорога была безлюдна — Картофельный Боб сказал бы «безмашинна» — на всём видимом протяжении.
— Мы, Стрезаны… — сказал ему дядюшка Чипс незнакомым тяжёлым голосом, — уже сто лет живём около этой дороги.