Теперь Стреляный Лис Вокенен собирал свои подозрения в кучу: итак, похоже, старый хрыч решил-таки порвать с «Индастрис»… Быть может, нашёл поставщика где-то совсем уж на стороне, разместил у него небольшой подряд и ждёт теперь — насколько оправдаются его ожидания. Кто это может быть? Прямых конкурентов Роберт Вокенен знал, как облупленных — ни у кого в этом году не было свободных объёмов, способных удовлетворить настолько жирного заказчика. Из-за чёртовых забастовок поставки сырья для картоноделательных машин то и дело срывались. Должно быть, на Соренсета вышла какая-то молодая лавчонка, только-только пробивающаяся на рынок, не имеющая ещё ни реноме, ни постоянных клиентов, прессующая картон из дешёвого местного сырья, а потому считающая, что может играть ценами — лакомый кусок, который, видимо, и вознамерился заглотить старый хрыч. Что ж… это может иметь смысл — «зелёные» компании с неопытным управленцем во главе иногда идут на совершенно кабальные условия подрядов, рискуя увязнуть в малоприбыльных поставках на долгие годы.
Роберт Вокенен катал на языке эту шараду и елозил редеющим своим затылком о крахмально-скрипящую салфетку на подголовнике кресла, пока бус, раскачиваясь на рессорах, преодолевал неровный участок дороги. Это был бус представительского класса — Вокенен только такими и пользовался — огромный, просторный салон на шестнадцати колесах, и отдельные, кабинетного типа, ячейки на каждого из пассажиров. Скорость и комфорт.
Деликатно приглушенный, но тем не менее чистый звук какого-то струнного оркестра в динамиках его кабинки напрочь вытеснял из слуховой полосы гул мотора, шуршание колес и тому подобные дорожные звуки. Успокаивающе тлели светлячки сервисной панели напротив кресла… Однако, изображение дымящей кофейной чашки, всю дорогу стойко-сиреневое, начинало теперь понемногу отливать золотистым — сигнал того, что запасы готового кипятка в кофейной машине малы. Роберт Вокенен с раздражением смотрел на эту единственную мятежную пиктограмму, раздумывая — кто же из его попутчиков оказался способен выдуть целый термос за неполных двадцать часов пути. Должно быть, решил он, кто-то из тех бородатых охламонов, что сели в Приттсбурге. Серые мятые пиджаки, пошитые хорошим портным, но носимые плохими клиентами… Роберт подождал, пока минует очередная чехарда асфальтовых волн под колесами буса, и заказал себе чашку, хотя кофе ему особенно не хотелось. Пиктограмма после его нажатия окрасилась в критически-желтый оттенок.
Охламоны, думал Роберт Вокенен, всё ещё пребывая в раздражении… Они встречались ему куда чаще, чем хотелось бы — молодые, еще совсем безмозглые… и уже вполне престарелые, но до сих пор не нажившие ума — вечно юные душой скитальцы. Одни из них были бородатые, как корень чертополоха… другие же, напротив — нарочито голомордые, от них за милю разило дешёвым лосьоном. Роберт Вокенен повидал их несметное количество на этой дороге, что соединяло западное побережье с восточным — и одетых в некое подобие приличного костюма, и в откровенное тряпье… Налегке, и с полными охапками чемоданов — все они едут куда-то, едут… Такие разные на вид, но оставляющие о себе такие одинаковые впечатления — охламоны без достойного занятия… если, конечно, высасывание дармового кофе до дна, до воздушных пузырей не считать занятием, достойным вечного скитальца.
Чашка неслышно выдвинулась на поднос перед ним.
Роберт Вокенен взял её больше нехотя и, пристроив до поры в специальное гнездо на подлокотнике, стал смотреть сквозь притемнённое стекло на пробегающие мимо ночные пейзажи под яркой луной — все эти поля с клубящейся растительной тенью в густых пучках… деревья — скрюченные разнорукие карлики… целые лесополосы, посаженные совсем недавно и слегка похожие на перевернутые зубьями вверх расчёски… непроглядные рубцы балок или петлистых оврагов, куда даже не пытался заглядывать лунный свет… и, чуть дальше — залитые этим светом пологие линии холмов.
Наверное, Роберт Вокенен смотрел в окно слишком долго… смотрел, пока какое-то нелепое, щекочущее нутро чувство… живущее в том слое памяти, что заведует воспоминаниями детства, забытое и погребённое под взрослыми мыслями о подрядах и договорах — ожило вдруг и заворочалось…
На мгновение ему даже показалось, что он знает, куда едут все эти неопрятные охламоны… понял, что толкает их на бесцельное мотание по дорогам, на прожигание денег в довольно дорогих континентальных бусах. Он смотрел, не отрываясь и не отвлекаясь больше на остывающий кофе — за окно, на серебристые излучины полян в тёмном лесном море. Смотрел, как они плавно проплывают мимо, вращаясь и перемешиваясь в изменчивой перспективе. И он подумал вдруг — хорошо, что ночи сейчас светлы и прозрачны, что луна и звезды в небе сейчас так ярки, видно, куда идти, видно траву под ногами, видно серебристые стволы деревьев на опушке, где лунный ручей вытекает откуда-то из земли.