Картофельный Боб в ужасе отвёл взгляд от красного лица дядюшки Туки и посмотрел на солнце — такое же красное, столь же исходящее гневом и жаром. Этот неосторожный взгляд был воспринят рассерженным солнцем, как вызов, и оно поспешило ослепить Картофельного Боба — суматошные круги разом замельтешили у того перед глазами… яркие бесформенные пятна, наползающие одно на другое.
Картофельный Боб наглухо загородился ладонями, но они больше не помогали, просвечивались солнцем насквозь — словно не руки, а тонкие листья с дерева положил Картофельный Боб себе на глаза… солнце лишь сжалось за ними в узкий опаляющий луч, высветив каждую прожилку вен, каждую хрупкую косточку… И Картофельный Боб вспомнил вдруг — что темя его голо, что на нём нет шляпы, которую добрый дядюшка Чипс строго-настрого велел ему постоянно держать на голове.
В панике Картофельный Боб облапил свою голову — и точно, никакой шляпы там не было, только спутанные нечёсаные патлы.
Он зашарил по гравию обочины…, но шляпы, разумеется, не оказалось и там.
Наверное, — понял Картофельный Боб, — шляпа упала в пропасть… Упала на самое дно… Сорвалась с головы, когда Картофельный Боб и сам туда летел… Должно быть, именно в тот момент, когда сердитый дядюшка Туки спасал Картофельного Боба, ухватив его за ногу своей веревкой…
Он обернулся на край Великого Каньона — качнулась по его кромке Последняя Трава… возмущенно встрепенулся понизу колючий терновник. Взгляд Картофельного Боба затравленно метнулся туда и отдёрнулся, будто обжёгшись о пустоту. Шляпа точно пропала там — спланировала куда-то на склон одной из мусорных куч, стала частью ядовитой почвы… Соединилась с прочими обломками мира…
Это было ужасно… В довершении ко всем бедам, и так собравшимся вокруг него толпой — ещё и шляпа потеряна для него теперь. Он уже чувствовал, как потрескивают его волосы, скукоживась от близкого солнечного жара…
Он загораживался от этого жара прозрачными ладонями — такими же бесполезными, как ветер, блуждающий в пустоте… как мёртвая вода на дне пропасти…
Сердитый дядюшка Туки тем временем вдруг и впрямь поднял руку к своей красивой фуражке — попытался ухватить её за лаковый козырёк, но не обнаружил его на обычном месте. Тогда он вслепую зашарил ладонями, завертел фуражку на голове, пока козырёк и значок Гильдии Перевозчиков над ним не попались под руку.
Картофельный Боб замер — не в силах поверить, что дядюшка Туки сейчас сделает это!
Он видел, как начиналось движение большой загорелой руки к козырьку… видел, как пальцы дядюшки Туки сомкнулись на нём, неожиданно побелев незагорелой плотью из-под ногтей… Если Картофельный Боб не свихнулся окончательно, то рука дядюшки Туки была намерена приподнять фуражку за козырёк и, возможно — даже снять её с головы, показав солнцу неприкрытое темя…
А ведь дядюшка Туки стоит сейчас в полный рост… — тут же пришло ему на ум, — и ему придётся куда хуже, чем Картофельному Бобу. Ведь Картофельный Боб лежит плашмя, полузакопавшись в гравий, как ящерица, и его голова гораздо дальше от солнца, чем окажется сейчас голова дядюшки Туки.
Он видел, что солнечная сковорода в небе тоже заприметила неосторожное движение дядюшки Туки, и тоже угадала его намерения — она дрогнула и вся засветилась, нависла над ними злорадно и выжидающе… до предела прибавила жара и яркости. А дядюшка Туки стоял прямо под нею и, не догадываясь ни о чём — тянул кверху козырёк своей красивой синей фуражки.
Бедный дядюшка Туки, — только и успел подумать Картофельный Боб.
Почему он до сих пор не знает, что нельзя обнажать голову, находясь на этаком солнцепеке? И почему дядюшка Чипс не предупредил его?
Бедный… бедный и глупый дядюшка Туки…
Картофельный Боб хотел было закричать и предупредить дядюшку Туки об опасности, предупредить о глупости, которую тот собирается сделать… но, как это часто с ним бывало — разволновавшись, он позабыл все слова, которые следовало выкрикнуть. Немудрено — в его мыслях была сплошная клокочущая каша. Слишком уж многое Картофельный Боб увидел и почувствовал за одно короткое утро.
Он напрягся, пытаясь выдавить эти потерявшиеся слова из своей головы, как давил бы занозу из пальца, но в итоге — лишь обессиленно затрепетал щеками.
А непоправимое всё-таки случилось — загорелая рука дядюшки Туки уже тянула кверху козырёк фуражки, и та уже следовала за козырьком, покидая голову. Солнце спикировало на них, как объятая пламенем птица — с налёта забившись под фуражку, в синюю тень под нею… нетерпеливое настолько, что почти подталкивало дядюшку Туки под локоть. От потрясения ли… или же от неотвратимости беды, но у Картофельного Боба вдруг прояснилось в голове — забытое нужное слово само выпрыгнуло с языка, но кровожадное солнце и тут было начеку — оно тотчас опять нестерпимо полыхнуло по его глазам, залепило Картофельному Бобу рот… кляп горячего горького воздуха протолкнулся в его горло и затвердел там… и вместо окрика, который мог бы спасти пусть и сердитого, но всё равно бедного дядюшку Туки — у Картофельного Боба получилось выдавить лишь жалкое и невразумительное «мя-мя-мя…»