То самое, несбыточное и неуловимое, что заставляло плакать его Папашу — хмурого и неопрятного Стрезана, механика федерального найма, рукава которого всегда подвёрнуты и по локоть вымазаны сизой смазкой. Раньше у Картофельного Боба не особо-то укладывалось в голове, что такой строгий дядюшка, как самый старший Стрезан, привыкший буднично свежевать своих механических жертв, раскладывать их внутренности по верстаку и потом копаться в них — вообще способен заплакать… Но теперь Картофельный Боб верил дядюшке Чипсу, и вполне понимал дядюшку старшего Стрезана — это пушистое и невесомое чудо, встреченное им на самом краю мира, было способно заставить расплакаться самое чёрствое сердце.
Оно манило Картофельного Боба за собой, и он торопился следом — спотыкаясь и путаясь ногами в мусоре, и наступая в чавкающие полости луж, и забираясь в узлы цепкой проволоки.
Должно быть — это продолжалось целую вечность.
Так легко было напрочь забыть о времени, о часах и милях — если следуешь за кем-то, не глядя под ноги и не озираясь назад, не видя перед собой ничего, кроме одной лёгкой цели, летящей по ветру.
Картофельный Боб и позабыл о времени.
Позабыл о неприступности каменных стен и выборе пути. Ему было так легко и спокойно сейчас — он смотрел только вперёд, на пушистый парашютик, что вёл его сначала с кучи на кучу, постепенно поднимаясь по ним всё выше и выше…, а потом повёл наискось через склоны незнакомых холмов.
Наступая куда придётся, он временами успевал почувствовать сквозь расползающиеся носки все неровности почвы, но не разу не поймал пяткой ни гвоздя, ни острого камня, ни стеклянного осколка…, а потому и не посмел догадаться, что пересекает напрямик тот холмистый мир, по которому Бус однажды протащил его такими немыслимыми зигзагами.
Городок Мидллути — оставался там, где вечером должно было зайти солнце…, а сейчас были облака и дождь — он то переставал, то вновь принимался сыпать сверху. И солнца нигде не было видно — оно пряталось, таилось в сырых складках Срединных Предгорий, лишь иногда оставляя в небе тусклый размазанный след, по которому никак не определить направления…
А белый пушистый парашютик — летел, всё так же раскачиваясь перед лицом Картофельного Боба — уже слишком высоко поднявшийся, чтобы тревожиться от его запалённого дыхания, но всё ещё достижимый… и взглядом… и немым восторженным обожанием…
Оставим пока Картофельного Боба здесь — наедине с настоящим чудом…
Как он и предполагал — в этом чёртовом городишке не оказалось ни одного приличного магазина.
Пройдя весь городок насквозь — от треклятого фермерского поля до бус-станции на противоположной окраине — Роберт Вокенен успокоился настолько, что снова начал ощущать раздражение вместо той смеси холодной тоски и бессилия, что успела стать его новой философией…
Городок был невелик почти до прозрачности — несколько коротких улиц, идущих примерно параллельно. В просветы меж домов был виден бескрайний асфальтовый федеральный простор. Веяло оттуда мокрым шоссе и прибитой пылью. Ошалевшая от сырости мошкара танцевала над лужами. Обречённо перебрёхивались между собой лежащие по конурам собаки, спрятав искусанные морды под лапами…
Роберт Вокенен опасливо прошёл мимо пары таких низких заборчиков и крытых террас, потом пересёк наискосок улицу, граничащую со съездом на шоссе, а потому довольно широкую в этом месте. Он оглянулся на пару вывесок, обращённых к шоссе, а не к городу… потом свернул в переулок, на дальнем конце которого маячил качаемый ветром ковыль, так обожающий обочины. Там городок окончательно смыкался с федеральной трассой, присосавшись к ней, словно хитрый полип к жёлобу искусственного канала.
Роберт Вокенен, шагая по улицам, всё наливался и наливался раздражением, и уже думал об этом городке, как о полипе — бесформенном комочке ленивой слизи, чья жизненная стратегия — вечно висеть на чьём-нибудь зудящем подбрюшьи, питаясь теми крохами, что проносит мимо мутный поток.
Ему не попалось по дороге ни единого человека.
Что за сонное придорожное царство? — подумал Роберт Вокенен о городке, неприязненно осматриваясь.
Эта оцепенелая летаргия нарушалась, должно быть, только прибытием буса — вот тогда городок и оживает. Или, что вернее, принимает вид ожившего — оставаясь на деле всё таким же снулым и дремлющим под коростами своих черепичных крыш.
Едва Роберт Вокенен дал определение этим безлюдным улицам, то и сам тотчас будто попал в безвременье — перестал слышать звук собственных шагов. Под ногами тут был не асфальт, и не чавкающая околесица грунтовой дороги, а утоптанный песок… перемешанный в равных долях с каменной крошкой. Роберт Вокенен понял это, когда попытался ковырнуть дорогу носком туфли. В жару такая смесь, должно быть, отчаянно пылила, но в дождь она не давала грязи, пропуская воду сквозь себя.
Ну, хоть на том спасибо.
Он прошёл дальше, всматриваясь в полинялые буквы вывесок. Чёрт-те что… Они все были развернуты под таким углом, чтобы быть хорошо читаемыми с шоссе…, а ведь он пришёл не с шоссе, а с раскисших картофельных полей…