— Путешествовать… без наличных… — едва ли не по слогам процедил толстяк за прилавком… Он словно почувствовал, как эта его медлительность раздражает клиента, и теперь зачем-то бравировал ей. — Не самая… удачная идея, господин приезжий…
Роберт Вокенен почувствовал, что начинает вдыхать и выдыхать куда чаще, чем прежде.
— Такие маленькие городки, как ваш — обычно не входят в сферу моих интересов… — сказал он с уже отчетливой злостью в голосе. — Я вполне привык полагаться на дорожные чеки в пути. Но сложившиеся обстоятельства таковы…
— Не самая… удачная идея… — перебил его толстяк. Он покрепче прихватил клешнёй за край прилавка, и мышечные жгуты на его ручищах набухли, явственно проступив из-под внешне безобидного поверхностного жира.
Одного этого оказалось достаточно, чтобы Роберт Вокенен споткнулся на полуслове…
— Вы, должно быть, совсем… неопытный путешественник, господин приезжий?
Он замолчал, глядя прямо на Роберта Вокенена и, дёргая щекой, ожидал — что тот скажет.
Роберт Вокенен пока не находил слов, но и повернуться и уйти восвояси — тоже медлил…
— Опытный путешественник… знает — любые обстоятельства решаемы… с помощью наличных, — продолжил толстяк, так ничего и не дождавшись. — Положите передо мной… достаточно крупную купюру, и тогда можете… спокойно на меня покрикивать… — Он зловеще шевельнул спелыми щеками под курчавой медной щетиной. — А эти… дорожные чеки — это деньги настолько же фальшивые, как и большинство… путешественников…
Роберт Вокенен сумел, наконец, открыть рот.
— Что всё это значит?
— Значит, — охотно пояснил ему толстяк, — что вы — неопытный путешественник. Будь вы… опытным — скорее набили бы карманы листьями, чем дорожными чеками. В таких городках, как наш — они стоят… не больше вот этого… — он кивком указал на россыпь бумажных пакетов перед собой.
Толстяк демонстративно провёл рукой по прилавку, и его ладонь, будто бульдозерный нож, вздыбила и сгребла стопки и перевязанные кипы — так, что они посыпались со всех четырёх сторон прилавка.
— Да, что там… говорить… — продолжал он, понемногу повышая голос и ускоряя темп речи. — Ваша неопытность — сразу же бросается в глаза… Опытный путешественник не напялил бы этакое… рваньё…
Ещё один неодобрительный кивок, на этот раз — на пиджак Роберта Вокенена, пострадавший от драки в лесу…
— Он надел бы старый, но крепкий брезентовый балахон… такой, знаете… с капюшоном… Путешествовать по лесу в деловом костюме, пусть и таком рваном, как ваш — это ведь всё равно, что заявиться ко мне с дорожными чеками вместо наличных… не от большого ума… Не так ли, господин… приезжий? Вот балахон — это совсем другое дело!
Роберт Вокенен ошеломленно молчал, слушая его.
— Такой балахон укрыл бы вас от дождя и мокрой травы. Вы знаете, в лесу полно травы — поляны там совсем не похожи на стриженый газон, как вы, должно быть, думаете… Когда пройдёт дождь, то на траве висит столько воды… во всём мире не хватит носовых платков, чтобы её собрать. Она только того и ждёт, чтобы какой-нибудь городской умник прошёлся по ней в шерстяных брюках… Нет, опытный путешественник не наденет в лес шерстяные брюки. Он напялит балахон с длинными полами… такими, чтобы свисали до самых лодыжек. А в ваших шерстяных брюках — хлюпает… я услышал, как только вы вошли, господин приезжий.
Толстяк вдруг стремительно нагнулся к нему через прилавок — Роберт Вокенен попытался отпрянуть, но не успел — и ухватил его за галстук, мгновенно намотав на кулак.
Роберт Вокенен безуспешно дёрнулся, шаркнув туфлями по своей стороне прилавка — словно собака, на которую ловко накинули ошейник.
— Знаете… — медленно сказал толстяк, по-прежнему разглядывая его в упор… — Знаете, что меня раздражает в вас, а?
Вопрос некоторое время провисел в воздухе… Роберту Вокенену было явно не до ответов — он изворачивался, выгибая шею…, а толстяк снисходительно наблюдал за его попытками освободиться.
— Меня с женой — однажды выставили из федерального парка в Приттстоуне. Мы поехали поглазеть на городскую жизнь… и, дожидаясь буса, который отвезет нас обратно, в наш маленький городок… решили устроить пикник на газоне. Так вот… я не успел даже закатать рукава рубашки, а моя жёнушка — не успела нарезать батон и до середины… Появились два каких-то молодчика, вроде вас — в глухих пиджаках посреди летней зелени. И вот, что они нам сказали: «Газоны в городской черте — предназначены для глаз, а не для задниц…» Каково, а?
Роберт Вокенен не терял надежды выкрутится из петли, и опять ничего не ответил…
— Вот, что выводит меня из себя — вы ревниво стережёте от нас свои стриженные газоны, но без всяких сомнений лезете топтать чужие…
— Чужие? — через силу прохрипел Роберт Вокенен. Галстук намертво застрял у него под ушами…
— Вот именно! — рявкнул толстяк, явно обрадовавшись, что выдавил из собеседника ещё какие-то звуки, кроме хрипа… — Когда-то эти пустыри и осинник — были добрыми вольными землями, пока не стали федеральной собственностью. Но, пусть Правительство и наложило на них лапу — ветер в этих осинах всё ещё остаётся нашим. И роса на этой траве — тоже наша!