А с Запада, с неизбежными ошибками дальнего зрения, это выглядело так. В конце августа, перед началом боя ("Дэйли Телеграф"): "В СССР всё задушено, остался единственный голос Сахарова, но скоро замолкнет и он". В конце сентября ("Дойче Альгемайне"): "От Магдебурга до Москвы госбезопасность уже не имеет прежней силы, её уже не боятся, с ней мало считаются".
Всё это время высказывались наирезче круги левые и либеральные - всё друзья СССР и наиболее влиятельные в западном общественном мнении, создававшие десятилетиями общий левый крен Запада. Американская интеллигенция стала в оппозицию к советско-американскому сближению. В безвыходном положении юлили и лицемерили коммунисты всех западных стран: невозможно вовсе не оказать поддержки свободе слова в "будущем" обществе, но и как-нибудь тут же нас принизить и опорочить. И в таком же затруднении были правительства Никсона и Брандта, кому стоянием нашим срывалась вся игра. Киссинджер уклонялся так и сяк. Американские министры финансов и здравоохранения всё это время визитствовали в СССР, один обещал кредиты, другой, воротясь на родину, настаивал: американо-советское сотрудничество в здравоохранении (с нашими психиатрами!) важнее, чем преследование инакомыслящих. Из Брандта своя собственная партия вырвала пехотное "духовное родство с советскими диссидентами" - 9.9, а уже через три дня, спасая Ostpolitik: он "искал бы наладить отношения с СССР, даже если бы во главе его стоял Сталин". ("Наладить отношения" с убийцей миллионов - отчего ж тогда б и не с его младшим братом Гитлером? Ненужной крайностью своего заявления Брандт оскорбил и всех нас, живых, и всех погибших узников лагерей.) К концу сентября ступил и назад, с оговоркой иной. Так и протоптался.
И с ещё большей настойчивостью в эти недели боя за свободу духа поддерживали восточную тиранию - западные бизнесмены, читай "диктатуру пролетариата" вернее всех поддерживали капиталисты. Они уговаривали американский конгресс, что именно торговля и возвысит права человека в СССР!.. Лишь редкий из них прозорливец, Самуэль Пизар, многолетний сторонник торгового сближения с СССР, опубликовал 3.10 открытое письмо Сахарову: "Свобода одного человека важнее всей мировой торговли". И Ватикан, парализованный всё тем же сближением с Востоком, прохранил весь месяц молчание, несмотря на критику папы рядовыми священниками. Папа так и не промолвил ни слова. Начальник его отдела печати изнехотя заявил уже в пустой след, в октябре: "Права человека в СССР - не внутреннее его дело."
Для меня весь этот размах мировой поддержки, такой неожиданно непомерный, победоносный, сделал с середины сентября излишним дальнейшее моё участие в бою и окончание задуманною каскада: бой тёк уже сам собою. А мне надо было экономить время работы, силы, резервы - для боя следующего, уже скорого, более жестокого - неизбежного теперь после того, как схватили "Архипелаг".
21-го сентября, точно через месяц после начала, я счёл кампанию выигранной и для себя её пока оконченной (выпуском в этот день глав из "Kpyга"). Для себя, - увы, по рассогласовке действий я никак неспособен был передать это Сахарову.
А его выход из боя растянулся ещё на месяц и с досадными, чувствительными потерями. Андрей Дмитриевич замедлил выходом, не умея отказать допытчивым, честолюбивым и даже бездельным коррсспопдешам, кто и в Москву съездить не удосуживался, но снявши трубку где-нибудь в Европе, по телефонному проводу рвали кусочек сахаровской души и себе. Ясность действий Сахарова была сильно отемнена расщеплённостью жизненных намерений: стоять ли на этой земле до конца или позволить себе покинуть её? (Всё обсуждался план, не проситься ли ему на курс лекций в США?) И ещё - его доверчивостью к добросоветчикам. Затянули его в несчастный эпизод с Пабло Нерудой (21.9) доказать своим и чужим, что мы - объективны, мы - за свободу везде, и вот на всякий случай беспокоимся и о Неруде (которому ничто не угрожало). Однако же не в хамской манере, принятой у нас, писать защитное письмо, вежливо оговориться о высоких целях возрождения страны, которые, возможно, есть у чилийского правительства, - и так подставили коммунистам нашим и западным свой бок в беззащитном повороте. Остервенело на Сахарова навалились, и ослаблены были уже выигранные позиции.
Дав интервью истинному или подставному корреспонденту ливанской газеты, Сахаров тоже открыл свою беззащитную сторону и коммунистическому, и арабскому мирам, когда уже арабо-израильская война положила естественным предел или перерыв нашему бою. Это интервью повлекло за собой налёт мнимых же арабских террористов, - снова Сахаров был под угрозой, требовалась выручка, так был зловещ приём гебистов [30].
