Выходя из боя, я по привычке примерял за врагов: что теперь они придумают против меня, какой шаг. Главная для них опасность - не то, что уже произошло, а то, что произойти может и должно: лавинная публикация всего моего написанного. Всегда они меня недооценивали, и до последних дней, пока не взяли "Архипелаг", в самом мрачном залёте воображения, я думаю, не могли представить: ну, что уж такого опасною и вредного мог он там сочинить? Ну, ещё два "Пира победителей". Теперь, держа в когтях "Архипелаг", нося его от стола к столу (а наверно, от своих же засекретили, прячут в несгораемых), от экспертов к высоким начальникам, даже и Андропову самому - должны ж они оледениться, что такая публикация почти смертельна для их строя (строй бы - чёрт с ним, для их кресел)? Должны ж они искать не как отомстить мне когда-нибудь потом, но как остановить эту книгу прежде её появления? Может быть, они и не допускают, что я осмелюсь? А если допускают? Я видел за них такие пути:
1. Взятие заложников, моих детей, - "гангстерами", разумеется. (Они не знают, что и тут решение принято сверхчеловеческое: наши дети не дороже памяти замученных миллионов, той Книги мы не остановим ни за что.)
2. Перехват рукописей там, на Западе, где они готовятся к печати. Бандитский налёт. (Но где их надежда, что они захватят все экземпляры и остановят всякое печатание?)
3. Юридически раздавить печатание, открыто давить, что оно противозаконно. (Предвидя этот натиск, мой адвокат д-р Хееб уже составляет для меня проект "Подтверждения полномочий" - специально на "Архипелаг" и в условиях после конвенции.)
4. ............. (Но это требует времени, и всё равно не остановит публикации. Даже наоборот: усилит её терять станет совсем нечего.)
5. Личное опорочение меня (уголовное, бытовое) - с тем, чтобы обездоверить мои показания.
6. Припугнуть - по пункту 1 или по 4?
7. Переговоры?
Это я совсем под вопросом ставил, их надменность не позволит спуститься до переговоров ниже межправительственного уровня. Запалялся же Демичев: "С Солженицыным - переговоры? Не дождётся!" (Я-то думаю - дождусь. Когда, может быть, поздно будет и для дела и для них, и для меня.)
Кончая бумажку этим вопросом - "Переговоры?", не верил я в их реальность, да для себя не представлял и не хотел: о чём теперь переговоры, кроме того, что в "Письме вождям"? Не осталось мне, о чём торговаться: ни что запрашивать, ни - что уступать.
Да и каким путём они ко мне обратятся? Всех подозрительных, промежуточных, переносчиков и услужников я давно обрезал. Общих знакомых у нас с ними нет.
Составил я такой перечень 23-го сентября, а 24-го звонит взволнованно моя бывшая жена Наталья Решетовская и просит о встрече. В голосе - большая значительность. Но всё же я не догадался.
Дня за два перед тем я виделся с ней, и она повторяла мне всё точно, как по фельетону "Комсомольской правды": что я истерично себя веду, кричу о мнимой угрозе, клевещу на госбезопасность. Увы, уже клала она доносно на стол суда мои письма с касанием важных проблем, да все мои письма уже отдала в ГБ. И уже была её совместная с ними (под фирмой АПН) статья в "Нью-Йорк Таймс". Но всё-таки: были и колебания, были там отходы, и хочется верить в лучшее, невозможно совсем отождествить её - с ними.
На Казанском вокзале, глазами столько лет уже стальными, злыми глядя гордо:
- Это был звонок Иннокентия Володина. Очень серьёзный разговор, такого ещё не было. Но - не волнуйся, для тебя - очень хороший.
И я - понял. И - охолодел. И в секунду надел маску усталой ленивости. И выдержал её до конца свидания.
Я изгубил свои ссыльные годы - годы ярости по женщине, из страха за книги свои, из боязни, что комсомолка меня предаст. После 4 лет войны и 8 лет тюрьмы я изгубил, растоптал, задушил три первые года своей свободы, томясь найти такую женщину, кому можно доверить все рукописи, все имена и собственную голову. И, воротясь из ссылки, сдался, вернулся к бывшей жене.
И вот через 17 лет эта женщина пришла ко мне, не скрываясь - вестницей от ГБ, твёрдым шагом по перрону законно вступая из области личной в область общественную, в эту книгу. (Моя запись - в первый же час после разговора, ещё вся кожа обожжена.)
- Ты согласишься встретиться кое с кем, поговорить?
- Зачем?
- Ну, в частности, обсудить возможности печатать "Раковый корпус".
("Раковый корпус"? Схватилась мачеха по пасынку, когда лёд прошёл.)
- Удивляюсь. Тут не нужна никакая встреча. Русские книги естественно печатать русским издательствам.
(А всё таки - переговоры! Они идут - на переговоры! Здорово ж мы их шибанули! Больше, чем думали.)
- Но ты - пойдёшь в издательство заключить договор? Ведь от тебя не знают, что ждать, боятся. Нужно же обговорить условия.
(Хотят выиграть время! Понюхали "Архипелаг" - и хотят меня замедлить, усыпить. Но и мне нужно выиграть три месяца. И мне полезно - их усыпить.)
- Условий никаких не может быть: точный текст слово в слово.
- А после издательства ещё с кем-то встретишься?
- А этот кто-то, в штатском, и так будет сидеть около стола главреда, сбоку.
